Софи Мен – Молчаливые сердца (страница 32)
– Только не в доме, Тиагу, ты же знаешь, – мягко упрекнула его Аделина.
– Ну… У нее это, яйцо застряло. Не дергайся. Ей вроде как плохо.
– Тогда действуй как обычно. Но только не в доме.
Томаш скривился и спросил брата:
– Можешь объяснить, как ты вызываешь роды у курицы?
– Нуу это… Берешь шприц и…
– Спасибо, спасибо, Тиагу, – прервал он, когда тот перевернул птицу, демонстрируя важное для решения проблемы место. – Вообще-то я не так уж хочу это знать.
Акушер вернулся через несколько минут, на его лице сияла широкая победная улыбка. Мать велела ему вымыть руки, он сделал это и сел рядом с ней на диван, подсунул руку ей под затылок и опустил голову на ее плечо в ожидании ласки. Потребность в нежности не исчезла у Тиагу, несмотря на его двадцать семь лет.
– Мам… можно посмотреть телевизор?
– Нет, не сегодня.
– Хочу телик! – заныл он.
– Я знаю.
Томаша разговор заинтриговал, и он подошел поближе.
– С ума сойти, ты сдалась? Купила телевизор?
– Нет… не купила. Он имеет в виду тот, что в больнице, – объяснила Аделина, закусив губу.
Установилось молчание, прерываемое только поскуливаниями Тиагу:
– Хочу телик…
Томаш хорошо знал брата. Если ему в голову приходила какая-то мысль, она вскоре превращалась в навязчивую идею. Его капризы зачастую повторялись: пойти на пляж в плохую погоду, есть пирожные в неурочное время, собрать и съесть клубнику, которая предназначалась на продажу.
– Скажи-ка, Тиагу, тебе так нравится телевизор?
Аделина сделала знак, что этой темы лучше избегать. Но было слишком поздно, младший брат уже хлопал в ладоши и утвердительно мотал головой, как если бы его шея была на пружинах.
– А что ты смотришь?
– Людей, которые поют. Которые работают в саду… Мне не скучно. И люди там симпатичные.
– Там? В телевизоре? Или в больнице?
– В коридорах есть красивые девушки.
– Я ожидал чего угодно, только не такого ответа, – улыбнулся Томаш.
– Девушки в пижамах, – добавил Тиагу, довольный, что позабавил брата.
– Тебя никуда нельзя повести.
– Нет, отведи меня туда, братик!
– Может, лучше на пляж?
– Нет…
– Ладно, договорились… Отведу тебя завтра, – вздохнул Томаш.
– Посмотрим телик вместе!
– Да, если захочешь… И покажешь мне девушек в пижамах, мне это интересно.
Томаш посмотрел на мать, и ему показалось, что в ее глазах промелькнула искра удовлетворения. Память Тиагу работала выборочно. Какая-то информация входила в одно ухо и вылетала из другого, в чем его все время упрекала Аделина. Но обещания он никогда не забывал.
Артериальное давление зашкаливает. Сердце колотится со страшной скоростью. Утром к нему в палату зашла медсестра, и Педро сразу понял, что наступивший день подвергнет его сердце серьезному испытанию. А ведь каких-то особых причин для этого не было. Ночью он хорошо выспался, серьезно отнесся к лечебным процедурам. Основания для стресса или раздражения отсутствовали. Увидев цифру двести на экране тонометра, Клементина скривилась и перепроверила показатели на другой руке.
– Не обязательно записывать это в историю болезни, – пробурчал Педро.
– Надо записать… Я обязана. И зачем это скрывать?
– Хотелось бы однажды вернуться домой.
– Не беспокойтесь, – улыбнулась женщина в белом халате. – Это и наша цель… Выписку отложили на несколько дней, чтобы удостовериться, что ваш районный логопед сможет быстро заняться вами.
Педро выдали дополнительную таблетку, чтобы сбить давление. По всей видимости, ее оказалось маловато, в особенности с учетом эсэмэски от Аделины, которую он прочел несколько часов спустя: «Наши сыновья едут».
И никаких объяснений. Ему даже пришлось несколько раз перечитать текст, чтобы убедиться, что там действительно написано «сыновья». Во множественном числе. Неужели Саре удалось в конце концов убедить Томаша встретиться с ним? Она как будто не питала особых надежд на этот счет. Педро не решился ответить Аделине из боязни разочароваться. «Едут» означало, что у него мало времени на подготовку, уж точно не больше часа, а ведь нужно было сделать так много всего. Он пошел в душ и сменил пижаму на одежду, в которой выглядел вроде бы приличнее. Джинсы и облегающая белая майка. Причесал свои волосы с проседью, слегка намазал их гелем, чтобы сделать более послушными, и достал из шкафа обувь. Белые кроссовки, в которых он казался моложе. Внешний вид устроил его, и он занялся палатой. Сложил вещи, открыл окна нараспашку, чтобы проветрить помещение, и побрызгал дезодорантом, чтобы перебить запах еды, оставшийся после обеда. И это оказалось роковой ошибкой. Мятный аромат, как выяснилось, был еще менее приятным, и он попробовал выгнать его, размахивая журналом «Теннис». И ровно в этот момент в палате появился Тиагу. Один.
– Здравствуй, сынок, – сказал Педро и был тут же заключен в объятия.
Или, скорее, раздавлен в них. С этим проявлением любви он уже имел дело в прошлый раз и обрадовался, что сегодня все повторилось.
– Как здесь воняет! Фууу! – заявил Тиягу сразу после объятий и зажал пальцами нос.
Педро смутился.
– Извини, я старался проветрить… Ты один или тебя кто-то провожает?
Ему пришлось повторять свой вопрос, чтобы привлечь внимание Тиагу, который раз за разом с отвращением произносил: «Фууу».
– Братик там… Остался с девушками в пижамах.
– С девушками? Где? В коридоре?
Тиагу кивнул, и Педро подумал, что Томаша перехватил кто-то из персонала. Наверняка доктор Алесси. Или Сара. Если это так, он не скоро увидит сына, поскольку им есть что обсудить. Педро подождал, расхаживая по палате. Пригладил ладонью волосы. Выпрямился, развел плечи. А потом все же открыл дверь. Увидев мужчину, прислонившегося к стенке напротив двери, он отшатнулся. Удивился тому, что сразу узнал его. И тому, как годы поработали над его внешностью. Поразился его осанке. Его красоте. Уму, который читался в его взгляде. Его жесткости. А заодно и их сходству. Пронзительные зеленые глаза под красивой линией бровей, загибающейся вверх. Густые волосы – такие же темные, как когда-то у него, – и едва заметная щетина. И – сбивающее с толку совпадение – они были одинаково одеты. Простой наряд, не подверженный влиянию моды. Судя по тому, как сын рассматривал его с головы до ног, Томаш думал то же самое. Они так и стояли, изучая друг друга. Долгие секунды, показавшиеся Педро вечностью.
– Томаш? – наконец-то решился он.
Тот кивнул.
– Не хочешь войти?
Сын как будто заколебался, а потом опустил глаза.
– Ну, ничего, все равно спасибо, что пришел.
Тело Томаша напряглось. Как если бы он стоял на неустойчивой платформе и старался не шевелиться. Он засунул руки поглубже в карманы и еще больше согнулся.
–
Он был абсолютно искренен. И неважно, что сын отказывался разговаривать с ним сегодня. Томаш сделал шаг к нему, пришел сюда. Этот шаг показался ему проявлением смелости. Сам он двадцать лет думал об этом, но так и не решился. Коснуться его взглядом, пусть всего на несколько секунд. Узнать, каким красивым взрослым мужчиной он стал. Очень красивым. Это доставило ему такую радость, что он был готов удовольствоваться и этим. Если повнимательнее присмотреться, Томаш не так уж на него похож. Он красивее. У него есть шик, которого Педро недоставало. Возможно, дело в осанке. Заметив, что сын моргнул, Педро подумал, что на него подействовали последние слова, сказанные по-португальски. Заметил ли он, что у отца пропал акцент? Понял, в каком он волнении? Их встреча с глазу на глаз заставляла Томаша чувствовать себя неловко, и Педро разозлился на себя. По какому праву он навязывает ему это испытание? Если бы Томаш захотел с ним общаться, он бы зашел в палату. Бросив на сына последний виноватый взгляд, Педро повернулся к нему спиной. Это было мучительно, как если бы он захлопнул за собой дверь.
Странный контраст: растянувшийся на кровати Тиагу, млеющий от восторга перед телевизором. Немыслимое счастье – впервые открыть для себя классику диснеевских мультфильмов. Белоснежка и семь гномов. «Хей-Хо, Хей-Хо, уже солнце высоко!» – распевают они, шагая гуськом. И Тиагу вместе с ними, правда с некоторой задержкой. В обычной ситуации это зрелище растрогало бы Педро. Но сейчас ему было не до улыбок, сердце бешено стучало, и он упал в кресло, чтобы прийти в себя. Лишь бы медсестры не надумали измерять ему давление! Только не сейчас. Он закрыл глаза и постарался дышать спокойно, тогда как его баюкал смех Тиагу, реагирующего на реплики Умника, Ворчуна, Весельчака и всех остальных.
Педро позволил воспоминаниям всплыть на поверхность. Тем, что были связаны с памятным летом, проведенном с обоими сыновьями. Они преследовали его, не оставляли в покое. Томаш тогда изо всех сил старался действовать Веронике на нервы. Выводить ее из терпения. Хотя четырнадцать лет – не тот возраст, когда занимаются подобными глупостями, Томаш подбрасывал к ним в постель тараканов, делал дырки в ее платьях, давил ее помаду, совал в холодильник дохлую лягушку. Подросток решил придать остроты каникулам, воюя со своей «мачухой», как он ее называл. И в довершение всего вовлек в свои затеи послушную Сару. Позже Педро сожалел, что не стукнул кулаком по столу и не положил конец скверным шуткам. Но сама мысль о том, чтобы отругать сына, которого он видел всего месяц в году, была ему невыносима. Как и мысль повысить голос. Самое большее, на что он был способен, это нахмурить брови. Или постараться скрыть, что его насмешило, когда на тарелку шлепнулась блином высушенная лягушка. Дело приняло совсем неприятный оборот, когда Тиагу несправедливо отругали вместо брата. Томаш тогда слетел с катушек и на этот раз показал себя настолько зрелым человеком, что Педро был потрясен. Почему он тогда не вмешался? Почему не выбрал свой лагерь? Почему не порвал с Вероникой окончательно? Он сознавал, что в тот день потерял сыновей. Причем Томаша навсегда.