Софи Мен – Молчаливые сердца (страница 22)
Карлуш с друзьями ждали его в соседнем бистро на игру в карты, и это годилось в качестве предлога, чтобы бросить ее и, выходя, хлопнуть дверью. Она внимательно посмотрела на ангелочка, похвалила его за то, что он так вовремя появился, а потом тоже вышла из дома, собираясь присоединиться к ворчуну.
Четверо мужчин сидели на террасе за одним из столов, покрытых скатертью в красно-белую клетку. Три мятые кепки, три морщинистых лица с сигаретой в зубах… и Томаш. Он сосредоточился на своем веере карт и не заметил, как она подошла.
– Можно я тоже поиграю?
– Нет, извини, суэка – чисто мужская игра…
– Придумай предлог получше!
Ее реплика позабавила его.
– Мне очень жаль, но такова традиция, – ответил он, бросив на нее насмешливый взгляд. – К тому же ты не знаешь правил.
Карлуш пододвинул ей стул, чтобы она могла наблюдать за игрой, и Сара поблагодарила его по-португальски, стараясь сгладить неловкость от их разговора в первый день.
–
–
–
Больше всего ее интересовало не происходящее на столе, а интонации игроков, в которые она вслушивалась, звучание языка, взрывы смеха, сопровождавшие каждый ход, эмоции, которые она считала универсальными: разочарование, жульничество, победа, удивление. По ходу партии Томаш попытался объяснить ей правила.
– В суэку всегда играют вчетвером. Два на два… Цель – взять взятку. Видишь карту, которую только что перевернул Карлуш?
Сара покивала.
– Это козырь. Карта показывает масть. Вот, смотри, я кладу карту красной масти.
– А если у тебя ее нет?
– Приходится выкладывать другую… Взятку забирает тот, кто выложил самую сильную карту. Порядок по старшинству: туз, семерка, король, валет, дама, шесть, пять, четыре, три, два.
– Разве это привычный порядок?
– Нет, так было бы слишком просто! А еще есть иерархия мастей: старшая – масть козыря, за ней следует масть первого хода…
– Все, больше я не понимаю.
– Нормально, это же мужская игра.
Сара закатила глаза:
– Не пытайся строить из себя мачо, тебе это совсем не идет.
– Думаю, я правильно выбрал себе партнера. – Он подмигнул Карлушу, сидящему напротив. – Мы только что забрали две первые взятки.
– Похоже, ты его знаешь как себя самого.
– Он один из самых старых друзей семьи… Тебе известно, что в школе он учился в одном классе с моим отцом?
– Ты сказал ему об инсульте?
– Да, он волновался, что нет новостей…
Сара подождала, пока закончится следующая раздача, а потом задала последний вопрос:
– Карлуш знает, что ты с ним не разговариваешь?
– Нет, зачем ему это знать? – вздохнул Томаш. – На похоронах Эво он наверняка заметил, что между нами не все ладно, но никогда об этом не упоминал.
Сара не любила недомолвки – источник многочисленных конфликтов. А Томаш явно к ним привык, как и Педро. В последние дни она не уставала поражаться тому, как много между ними общего. Оба гордые, стыдливые, ранимые, с похожими манерами. Одинаковый смех, непроницаемый взгляд, наблюдательность. И общее умение скрывать чувства и предпочитать молчание правде, которая могла бы причинить неудобство. Она никогда не решится сказать ему об этом, но Томаш – вылитый Педро.
Прозвонил церковный колокол. Она насчитала девятнадцать ударов, которые показались ей нескончаемыми.
–
Остальные как будто оценили.
– Переведешь? – попросила Сара.
– «Мой колокол деревенский, с душою наедине отплачется звон вечерний и долго звучит во мне».[9]
– Как красиво… Это ты написал?
– Увы, я не обладаю талантом Фернандо Пессоа… «И с каждым твоим ударом, дошедшим издалека, все дальше мое былое, все ближе моя тоска».[10]
Томаш мог читать эти стихи, не прерывая игру, и это удивило всех. Сара тоже ощущала тоску. Жалоба, удары, отдающиеся в душе. В этот момент она все же поняла, что между Педро и Томашем существует большая разница. Последний владел словами. Теми, что ранят, лечат и спасают. Их музыкой, способной растрогать до глубины души. В отличие от отца, в его власти было добиться прощения. Жаль, что не наоборот.
Интересно, что его разбудило: крик петуха или семь ударов колокола? Томаш открыл глаза с ощущением, что надо спешить. Он сообразил, что сегодня его последний день в Рапозейре. Завтра Сара улетит во Францию, и он, возможно, больше никогда ее не увидит. Как оценить его неожиданное решение выбраться за пределы накатанной колеи? Как возвращение к истокам? Если отложить в сторону гордость, надо признать, что поездка благотворно подействовала на него, оказалась даже критически необходимой. Теперь он был уверен, что прежней короткой остановки в деревушке было недостаточно. Чтобы освежить память об Эво, оживить ее душу, нужно было вернуться в дом, переночевать в нем, стерпеть громкий звон колокола, в поте лица потрудиться на приусадебном участке, разобрать бабушкины безделушки… В семейном жилище с множеством закоулков и следов прошлого скрывалось столько секретов и событий, счастливых и грустных одновременно, что было трудно, почти невозможно расстаться с ним. Когда он приводил в порядок дом, у него появилось ощущение, будто он перевязывает старую рану, на которую долго не обращал внимания, а она оказалась глубже, чем он думал.
И Сара, по причине, которой он не мог найти объяснения, судя по всему, воспринимала все так же. Может, особые отношения с Педро делали это место таким дорогим для нее? Или нескольких проведенных здесь летних каникул хватило, чтобы оно стало для нее родным? Он опасался задавать ей эти вопросы.
Восемь ударов колокола. Клаксон продавца рыбы, въехавшего на своем грузовичке на центральную площадь. Пора выбираться из постели, если я хочу провести день с пользой, подумал Томаш. Он пошел за хлебом и решил по дороге сделать крюк и зайти на церковное кладбище. Разве не с этого он должен был начать, приехав сюда? Он несколько раз прошел туда и обратно по кладбищенским дорожкам в поисках могилы Эво. Простая белая плита, засыпанная опавшими листьями и запорошенная пылью, словно провалилась в землю. Томаш отлучился в дом и поспешил вернуться, прихватив тряпку, метлу, а также несколько предметов, которые он собирался отправить на чердак. Вазу с матерчатыми цветами, вязанную крючком салфетку и фарфоровые фигурки, найденные рядом с ангелочком. Эти маленькие кусочки жизни Эво он тщательно разложил под крестом, чтобы бабушка, где бы она ни была, не чувствовала себя обделенной по сравнению со своими соседями.
– Вставай, соня!
Колокол прозвонил уже девять часов, когда Томаш постучал в дверь Сариной спальни. Как ей удавалось спать с распахнутыми ставнями? Из-под простыни донесся стон. Неудивительно, что при таком ярком освещении она натянула на голову простыню.
– Который час?
– Ты не слышала звон?
– Нет.
– Счастливая! – воскликнул он, ставя на постель поднос с завтраком.
Улыбающаяся Сара села.
– Ммм… Кофе американо, тосты с джемом, жареный миндаль – все, что я люблю.
– Я знаю.
Вид едва проснувшейся Сары позабавил его. Помятое лицо, непокорная золотая шевелюра, занимающая всю подушку. И где она откопала эту ночную рубашку из белого хлопка? Наверняка в шкафу его бабушки. Его взгляд скользнул к обшитому кружевом декольте, и Сара резким движением натянула простыню.
– Я заслужила такой милый знак внимания, потому что завтра улетаю?
– Да… Я подумал, что ты не воспользовалась отпуском.
– В моем понимании, это был не то чтобы отпуск, – ответила она с разочарованной гримасой. – Вот только если бы…
Если бы он захотел ее выслушать. Если бы задумался, не полететь ли вместе с ней. Если бы она не потеряла зря время. За этой неоконченной фразой Томаш угадал все ее претензии.
– Я тут подумал: мы могли бы взять велосипеды и устроить пикник на пляже, – предложил он, стремясь сменить тему.
Она с аппетитным хрустом откусила кусок тоста и с полным ртом произнесла:
– У нас осталась нерешенной проблема крыши.
– Карлуш дал мне координаты кровельщика… Впрочем, сейчас он уже должен быть наверху и менять разбитую черепицу.
Она вытерла рот тыльной стороной ладони.
– Значит, задача решена!
Они были уверены: оба велосипеда, найденных в гараже под брезентом, были теми самыми, на которых двадцать лет назад они ездили на пляж Амаду. С тех пор ими наверняка никто не пользовался. Они подкачали шины, отрегулировали тормоза, смазали маслом цепи. Теперь можно отправляться к западному побережью. Они ловко лавировали посреди песчаной пустоши природного парка на юго-западе Алентежу и по берегу Сан-Висенте, потом перед городком Каррапатейра, вскарабкавшимся на холм, свернули влево. Дорога шла вниз, что Томашу всегда нравилось. Вокруг расстилался продуваемый ветром скалистый пейзаж; в воздухе пахло водяной пылью. За красноватыми крутыми утесами открывался широкий, засыпанный белым песком пляж, на который обрушивались волны. Мощные и ритмичные. Они оставили велосипеды наверху деревянной лестницы и, возбужденные, как дети, помчались к дюнам. Сколько раз они в прошлом спускались по этому склону, падая, скатываясь вниз, поднимаясь и продолжая двигаться вперед, увязая в песке? Запыхавшись, Томаш сдался первым и знаком пригласил Сару сесть рядом на вершине дюны.