Софи Каркен – Хикикомори. В тишине моей комнаты (страница 2)
А как быть в этом году? Я хотела подарить тебе деньги, чтобы ты могла посмотреть мир. Или новые наушники, но первый вариант мне нравится больше.
Как поступить? Скажи мне, моя взрослая девочка! Как бы мне хотелось снова обнять тебя.
Знаешь, я ведь не вечная.
Твоя бабуля Мартина.
P. S. Нельзя постоянно отталкивать протянутые к тебе руки. Не погружайся во тьму, Саша, в темноте видят только кошки. И постарайся выйти к своему дню рождения. Я со своей скрюченной поясницей заказываю все заранее через интернет. Спасибо, детка моя.
Глава 1
Скрип… ш-ш-ш… Скрип, ш-ш-ш…
Саша приподнимается на локтях.
Садится в кровати.
Скрип ступенек, шорох атласной ткани.
Шуршат-атласные-штаны-поднимающейся-по-лестнице-матери.
Тудум-будум, тудум – бешено колотится сердце.
Бряк-дзынь. Бряк-дзынь. Бряк-дзынь. Бряк…
Завтрак на подносе.
Чугунный чайник ударяется о кружку.
При каждом шаге – стук металла о керамику.
Через четверть секунды скрипнет последняя ступенька.
Ну вот: скри-и-ип.
Саша, как тряпичная кукла, валится на матрас, сует руку под подушку и хватает телефон.
7:08.
Как такие слабые звуки смогли разбудить ее, если она не реагирует даже на грохот мусоровоза под окном? Неужели темнота делает слух избирательным? Или это затворничество так искажает восприятие?
Саша скользит под одеяло и натягивает его до самых бровей.
Теперь она как ракушка. А точнее, рак-отшельник в зимней спячке. Она выброшена на пустынный берег, о который разбиваются волны.
Или как сжатый кулак, чтобы ничего не чувствовать и не страдать больше.
В щель под дверью проникает запах материнских духов. «L’Heure Bleue» от «Герлен»[1] – струя жасмина, миндаля и ванили. Просто цунами.
Остается ждать, когда этот тайфун утихнет, а джинн вернется в лампу Аладдина. Ждать, когда ваниль и горький миндаль отступят.
Слишком поздно.
Быстро задержать дыхание. Закрыть рот и все, что выше и ниже: нос, уши, горло. Весь этот набор для лор-кабинета.
Тук.
Глухой стук подноса о дверь.
Перевод: «рум-сервис, завтрак подан».
Теперь матери хорошо бы и уйти. Заодно прихватив запах горького миндаля и чувство вины.
Но так никогда не бывает.
Саша знает, что мать снова заладит свое. Уже в сотый раз.
Тук-тук-тук. ТУК-ТУК-ТУК-ТУК.
– Саша? Солнышко?
И дальше как по нотам:
«Ты выспалась? Проснулась? Как ты? Хочешь апельсинового сока? Пожалуйста, попробуй… Давай, у тебя получится».
И так каждое утро. Одни и те же слова. Правда, с вариациями: томатный сок, ананасовый, просто стакан воды.
Вот уже восемь месяцев.
– Я тебе сделала омлет с корицей. И тосты с топленым маслом. И положила немного меда… Если вдруг… В общем… Вчера я слышала, что ты кашляешь… Саша? Ты мне ответишь?
Затем короткая пауза… у-уф. Вздох отчаяния.
Мать почти прижалась губами к двери:
– Малышка?
Саша сворачивается клубком под шатром из одеяла. В своем запахе. В своей тишине.
Она хотела бы ответить. Пробурчать что-нибудь. Хотя бы пискнуть или кашлянуть. Но ни один звук не пробивается сквозь комок в пересохшем горле.
Восемь месяцев назад ее тело объявило забастовку, а вместе с ним ее внутренности, губы и голосовые связки.
– Солнышко, ты подумала о том, что я говорила? – не сдается мать. – О своем дне рождения? Шестнадцать лет все же полагается праздновать! И твоя сестренка так ждет…
Эта ее манера вечно приплетать сестренку… Она пытается внушить, что ее дорогая малышка Эльза мечтает только об одном – поздравить свою сестрицу-чудовище.
Мать буквально топит Сашу в чувстве вины, словно улитку в кипящем масле.
Ох… Вздох смирения за дверью.
Крак… ш-ш-ш… Крак, ш-ш-ш…
Наконец-то одна.
Восемь долгих месяцев она живет затворницей. Будто безумная принцесса в своей башне, сказочная проклятая героиня сказок, темная версия Белоснежки в гробу. Вот уже восемь месяцев она не вытирает о коврик на пороге свои мартинсы, не ощутила дуновения ветра на лице, не произнесла ни слова, не встретилась ни с чьим взглядом, если не считать комаров и бабочек за окном.
Лежа в кровати, Саша часто смотрит на дверную ручку, блеск вызывает резь в глазах.
Иногда она думает, что если схватиться за нее, то нить жизни мгновенно прекратится, перерезанная ножницами богини судьбы. Это сделает Морта, третья богиня судьбы из древнеримской мифологии, которая сражает наповал.
Бывают дни, когда Саше невмоготу смотреть на эту ручку. От одной мысли о том, чтобы прикоснуться к ней, у нее возникает чувство, будто она падает в бездну, начинает бешено колотиться сердце, стучат зубы и к горлу подступает ком. Тогда она открывает шкаф, выворачивает пластиковые пакеты, зачем-то шарит в собственных карманах, встряхивает одеяло, заглядывает под кровать, вытаскивает оттуда банку с клубничным пюре или рассыпавшееся печенье. А поднос с завтраком так и остается за дверью.
7:45.
Саша перелезает через груду валяющейся возле кровати одежды и пробирается вглубь комнаты. Одиннадцать квадратных метров, вместе с душем и туалетом. На письменном столе – маленький принтер, тюбики с гуашью, кисти, папка с бумагами. Под столом – микроволновка. У двери – гитара, которую она сто лет не брала в руки.
Восемь месяцев вселенная умещается в ее пещере. Она как доисторическая женщина, покинутая своими сородичами, охотниками-собирателями, которые ушли за добычей.
А у нее есть своя стратегия выживания.
Справа от кровати она выстроила жестянки из-под колы и других газировок с аккуратно срезанными крышками. У каждой своя функция: одна – пепельница, другая – портсигар, есть стакан для карандашей, контейнер для табака, настольная урна, банка для таблеток от головной боли, еще одна для лекарств от желудка… Она наизусть знает их порядок и находит не глядя, как пианист черные и белые клавиши.
Вот и сейчас она на автомате взяла сигарету, проглотила таблетку, затолкала в нужную банку кожуру от мандарина, намазала руки кремом. Сыграла свою партию без нот.
Если ей что-то нужно, она записывает свои требования на отрывном листке приколотого к стене над столом блокнота и раз в неделю подсовывает его под дверь для сведения родителей.