Софа Вернер – Год Горгиппии (страница 7)

– Как мы благодарны за такой радушный приём! – тут же рассыпается в лести мой сопроводитель-умаслитель. Он приставлен ко мне для того, чтобы я творила что хотела – а он оправдывал и прикрывал. – Горгиппия прекрасна.

– Правда? – глава полиса счастливо улыбается. – Не верится, что мы всего за полсотни оборотов отстроили здесь пристанище, поистине достойное наших предков. А наша гордость, сердце лженауки и душа искусств, – он указывает на роскошное здание, напоминающее дворцовый союз, – Институт – стоит в его центре.

– Конечно, ведь Боспор молился за ваше благополучие, – я говорю так, как меня учил отец. Собственных заслуг у моего царства, видимо, нет.

– Царевна Александрийская, вы мудры не по годам.

– Прошу вас, просто Ксанфа. И мне семнадцать оборотов солнца, пора бы уже…

Мужчины снисходительно надо мной смеются. Им-то больше сорока – седые бороды и дряблая кожа под хитонами выдают. Это уже вполне себе закат жизни, а вот я – сияю в пике.

Я гляжу на выросший посреди полиса Институт с тоской. Во мне нет тяги к знаниям, я бы предпочла оставаться вне общества – в своих дворцовых покоях. Но если того требует положение, что ж, я послужу на благо нашей шаткой цивилизации и притворюсь настоящей наследницей Солнца.

– Должна предупредить, – вдруг вклинивается в нашу беседу щуплая старая женщина, которая вроде как заведует лжеучёными делами республики. – В Горгиппии действует закон равновесия. Это значит, что ваше присутствие не… – она оглядывает меня с лёгким раздражением, – не тяжелее, чем присутствие любого студента из другой страны независимо от его положения. Вы важны, но не важнее прочих. Вы понимаете, о чём я?

Я нервно сглатываю и поглядываю на своего сопровождающего. Тот явно не находит правильных слов, чтобы поставить синдку на место. Мне хочется вспылить, чтобы мои волосы загорелись как языки пламени Солнца. Говорят, прошлый его наследник, живший давно, и правда был награждён огненной шевелюрой – меня же этим даром обделили. Достались лишь миловидное лицо и статус разбалованной истероидки. Впрочем, тому наследнику не повезло, он родился в кузнях Колхиды в бедной семье, а я ни дня в жизни не знала труда.

– Парфелиус, перестаньте мучить дитя. Отдавайте её уже поскорее мне, я о ней позабочусь.

Ах вот как зовут главу полиса.

– Атхенайя! – радостно приветствует он в ответ женщину, которая стоит в дверях Института. Я беззастенчиво оглядываю её: она в дорогих тканях, и даже цветных – голубые как небо накидки держатся на её локтях. Крепкий стан утянут серебристым стальным корсетом. Сама она атлетично сложена – широкие плечи, узкая талия. Мне представляют её как деканшу факультета искусств.

– А какое искусство я буду изучать? – шёпотом спрашиваю я сопровождающего.

– Атлетику, ваше сиятельство.

– И с каких пор это искусство?

Он возмущённо шикает на меня. Арфа – вот искусство. И арфисты… Атхенайя подстраивается под мой шаг и снисходительно улыбается.

– Атлетика ещё какое искусство, моя дорогая. И, думаю, оно тебе подвластно.

Интересно, она со всеми так мягка – или я особенная? Мои щёки наливаются жаром от ощущения неизвестного мне материнского признания. Удивительно, но Атхенайя совсем не выглядит мокрой от пота и пахнет очень приятно, маслами и травами. Я даже теряю способность отвечать, когда она кивком откидывает свои полусобранные волосы и одним этим жестом дарит мне ощущение, будто я зашла в охлаждающую купель.

Атхенайя берёт меня на экскурсию без мужчин, чтобы познакомить с Институтом.

– Теперь он будет домом для твоего тела и разума, – говорит она. – Альма-матер, если на языке предков. Вот, посмотри, – она обращает моё внимание на стену в просторной трапезной. Там изображён весь Союз в причудливой форме единого закольцованного берега. Почему-то Колхида и Боспорское царство на этом творении смыкаются, однако на деле мы находимся в противоположных частях уцелевшего мира. Атхенайя даёт мне понять – сама она колхидка. И, по её словам, не так уж мы и далеки друг от друга. – Я уже не могу представить, что Союза не существовало. Можешь мне не верить, но я родилась в год его заключения.

Выглядит она моложе, я удивлённо моргаю. Все за рубежом тридцати оборотов, кого я знавала, стары, как их чахлая глава образования.

– Разве не прекрасно, что столько людей объединились ради одной цели? И мирно сосуществуют во имя неё? Кто такие синды без нас, без аварцев, без скифов? И кто мы без них? Просто кусочки земли у моря под солнцем. Ничего примечательного, – Атхенайя пожимает плечами.

– Ты радикальна. И чересчур поэтична, как певцы-попрошайки у дворца моего отца.

– Кто знает, может, я была одной из них? В Горгиппии легко подняться с самых низов до высоты твоего сиятельства, – кажется, она совсем не обижена на меня, и это восхищает. Броня её крепка и прочна. Я даже подумываю продолжить нашу перепалку, но она подаёт мне руку в знак мира. – Эти Олимпийские игры важны для тебя, я знаю. Ты можешь взойти на вершину, но тебе придётся за это побороться. И тебе на помощь придут лучшие учителя.

Я борюсь. Но только с желанием признаться, что совсем не умею стоять в боевой стойке и не обучена даже азам атлетики, в которой мне придётся соревноваться. До Игр остаётся не больше ста закатов – только дурак вызовется обучать меня ремеслу. Да и к тому же я так тяжела, что и сейчас еле сдерживаю одышку, хотя прогулка по Институту в быстром темпе – это незначительная для других нагрузка.

– Не знаю, какое единство ты пытаешься мне доказать… Но я… Я – выше и равняться ни на кого не собираюсь…

Потому что не смогу. Любой на факультете уделает меня на раз, но не признаваться же вслух.

– Оставь эти оправдания своему отцу, который слепо верит в твою избранность. Для достижения целей приходится прилагать усилия.

Я слышу шаги позади и испуганно оборачиваюсь на вошедшего в трапезную мужчину.

– Не переживай, солнышко, я тебя научу, – говорит он прежде, чем я его узнаю.

Ираид, сын Перикла. Передо мной?! От осознания темнеет в глазах, и я валюсь на пол мимо могучих рук Атхенайи, не успевшей меня поймать.

Лежанки в Горгиппии твёрдые. В обитаемых ячейках они выбиты из камня, по шесть мест на перегородку. Соседок у меня четверо и одна лежанка пустая – но это я узнаю позже; а сейчас мне нужно сесть и выглядеть достойно, но тело слушается плохо.

Я рукой нащупываю шершавый кусок извести – квадрат с выемками для хранения. У меня в Боспоре стоят похожие, только выкованы и сплетены они из золота – изящные полочки. Здесь же всё по-бедному строго, и всё же среди вороха личных вещей я нахожу свой мешочек с нюхательной солью для пробуждения. Глубоко вдыхаю пары и наконец открываю глаза. Хорошо, что вместе со мной сюда принесли мои пожитки.

– Сколько я спала?

– Ха? – отвечает мне молодой голос, его обладательница стоит у наружной арки, через которую бьёт ранний утренний свет. Больно и наповал.

– Неужели студентам не положены занавеси? – бормочу, щурясь от солнца.

– Я не понимаю тебя, – наконец распознаю язык полисов, новый и общий, тот, на котором мы говорим во имя единства. – Ты боспорка?

Из груди вырывается усталый стон. Голова раскалывается, потому что я не привыкла просыпаться так рано. Синдика пробуждается на медленном восходе Солнца – пока песок под ногами не раскалился. Боспорское царство – когда небо становится вечерним.

Передо мной синдка, похоже, моя соседка. Она протягивает мне чашу с водой, чтобы я смочила губы и пришла в себя (то есть заговорила на её языке). Мы с рождения сочетаем мысли на двух разных наречиях – родном и общем. Потому никакой проблемы в общении нет, ну только если накануне ты не приложилась головой об пол.

– Да, она самая, – я делаю глоток шумно, не стесняясь, и пихаю ей в руки пустую чашу. Возможно, грубовато. Я привыкла, что воду мне с утра подаёт услужница – по определённой системе, с равными промежутками между приёмами. – Меня зовут Ксанфа, царевна Александрийская. А ты?

– Я? – синдка медленно моргает. – Икта. Меня зовут Икта. Как ты себя чувствуешь?

Икта словно не смущена моим вторжением в привычную ей обитель. Уж она-то точно не первый год здесь обучается и давно распорядок Института знает. Чашу она спокойно отставляет на камень у моей лежанки и присаживается на свою – она напротив, – чтобы перевязать шнурки беговых «крылышек». Недорогие явно, но сделаны хорошо. Я завистливо поглядываю на свои: у них плоская подошва, крепко сбитая, но для бега совсем не годится.

– Я дождалась тебя, чтобы проводить на занятия, но мы сильно опаздываем, – она снова мило мне улыбается и указывает тонкими пальцами на общую перекладину для вещей. На ней, аккуратно сложенная, висит сотканная под меня институтская форма. – Переоденься, пожалуйста. Нас ждёт история искусств, учитель жутко строгий.

Я ожидаю, что хитон будет из мягкой струящейся ткани и фасон красиво очертит фигуру – так он смотрится на Икте. Но всё, что из себя представляет одежда, – это длинный кусок ткани и две золотые заколки для крепления на плечах.

Институтская форма меня злит.

– Помоги мне переодеться, – командую я, и Икта тут же хихикает.

– Ты не умеешь пользоваться одеждой? Ну так ходи голая.

Ничего насмешливого или оскорбительного в её словах нет, но я злюсь сильнее прежнего. Нагота, быть может, совершенно естественное явление для их мира, она удобна на состязаниях, но я отказываюсь подчиняться этому правилу, даже если теперь должна учиться атлетике. Отцовский историк любил хвастать тем, что ему завещали предки для защиты от жары быть многослойно одетым. Но, клянусь Солнцем, если этого лоскута хватит обернуться хотя бы два раза – кусок ткани кажется мне слишком маленьким, – в нём я рискую умереть от переизбытка тепла.