Софа Вернер – Год Горгиппии (страница 6)

– Но я не хочу спать, – сопротивляется Зира. Может, станет будущей искательницей? Хотя нюх у неё неважный – она ест полынный суп Ма с удовольствием и просит добавки. – Я хочу знать мир.

– Много кто хочет, Зира.

– Шама, мне только ты расскажешь. Сёстры говорят, что ты самая умная. И что ты бывала с Ша в полисе. Только ты бывала!

– Это правда, – я горделиво принимаю лесть. Удивительно, как хитры дети в поисках сказок, спасающих от скуки. – Ведь я тоже находила полезные для полиса вещи, как и Ша. Ты знаешь, почему Скифия – место без земель и царей?

Зира издаёт нечленораздельный звук, желая узнать всё возможное. Заумных книжек, как синды, мы не пишем – всё передаём из уст в уста.

– Благодаря нашей кочевой жизни мы натыкаемся то тут, то там на реликвии и артефакты.

– Рек-вил-к-вии? – она пробует новое слово на языке полисов и тут же смеётся. – Какая глупость!

– Ничего не глупость. Ты же знаешь, что до нас тут жили другие люди? И на землях, по которым едем сейчас, тоже… Мы, может, едем по дорогам предков. А может, и по их разрушенным домам.

– Что такое дом? Какие люди?

– Я не знаю, но они оставили после себя много интересных вещей. А мы ищем эти вещи и отвозим в Синдику, например, – это помогает полисам развиваться. – Я умалчиваю о том, что мы берём и требуем взамен многое, потому что детям рановато знать правду об истреблении и злопамятности. – Там стоит большой Институт – в нём учат и древности, и современности.

– И ты там будешь учиться? И я?

– Что ты! – я неловко смеюсь. – Таким девушкам, как мы, там не место. Мы трудимся на благо своего племени.

– Но если бы нас научили… то наше племя могло бы жить как полис?

Я не нахожу достойного ответа на эту мудрость юного ума. Если бы мир был таким простым и союз – безвозмездным, мы бы не кочевали от кострища к пустоши и обратно.

– Спи и не беси, – и тут же смущённо закидываю хихикающее лицо тканями, запаковывая сестру в кокон.

Хоть Синдика и пытается поддерживать со всеми республиками крайне дружественные отношения, мне всегда казалось, что Союз трещит по швам – слишком мы разные. Я не понимаю полисы ровно так же, как его жители не понимают степей. В полисе дом – строение для сна и жизни в нём, мы же спим под открытым небом, и для нас дом – это люди и племя. Разве спортивные состязания могут объединить нас?

Я снова колю себя правдой. Будь я частью сотен атлетов, бегущих к одной цели, – тоже чувствовала бы духовное единение с ними. Мы бы пили из одной чаши и ели из одной миски, будь у меня шанс.

Мне привычно не тешить себя пустыми мечтами. Таково скифское воспитание: защищаться, питаться подножным кормом и идти дальше, не оглядываясь назад.

– Сбегаешь от нас, мар-ни? – голос Ма расстроенный, хоть он и зовёт меня любимицей на нашем наречии. – Я буду по тебе скучать.

– Я никуда не деваюсь, дорогой мой Ма, – сильно смущаюсь и поджимаю губы, зная, что не могу с ним такое обсуждать. Положение Ма не самое важное для племени, потому что мою родительницу давно интересуют мужья помоложе. У Ма красивые прямые тёмные волосы с сединой и узкие глаза – и мне передались вся его инаковость, сахарная смуглость кожи и медовый голос. Когда-то он был настоящим восточным красавцем.

– Полисы опасны, мар-ни, будь внимательна. Могут говорить другое – но скифам там не рады. Никогда не были рады, особенно в Горгиппии.

– Разве не там ты родился?

– Там, – он вздыхает и отводит свои чёрные глаза. Я знаю, он осторожничает в выборе слов, потому что не хочет меня пугать или путать. Ведь старшие сёстры огрызаются на него, если он даёт совет. Но это же мой Ма – я плоть и кровь от него и поэтому меняю боевую позицию на ракушку-дочь у его коленей. Повозка шатается, гружёные мулы ворчат. – Но я не синд. И даже не скиф…

И не боспорец, и не колхидец, и не «безымянный из пустошей». Ма родился рабом у обнищавших господ, и я это знаю – Ша его буквально выкупила у тех, кому задолжала его семья. Рабы не имеют национальности, это национальности… имеют их как вещи. Ша, конечно, говорит, будто с развитием Союза и рабства больше нет. И всё же мысль о том, что в чуждом полисе меня поджидают мешок и путь до каменоломни, иногда терзает моё нутро.

Дорога в Горгиппию обещает быть бесконечной, и поэтому я позволяю рукам Ма расплести мне косы, а его словам убаюкать. Синдика будет приветлива, если я буду выглядеть хорошо: сначала меня протянут послам как «дар Земли», потом посвятят в жрицы, а после, наверное, там же и оплодотворят… Я не знаю, как это работает. Главное, чтобы я не отвратила их своими рваными сандалиями и обломанными ногтями.

– Это ведь твоя сила, знаешь? – нежно говорит Ма.

– У меня сила в руках – я тягаю тюки в два раза больше меня самой. И в ногах – когда километры бегу без устали. А нутро… нутро слабое, оно ноет и требует. Это не сила.

– Но преимущество же. Ноги-руки у каждого есть. Мало ли кто сильный физически… Ты по-другому сильная.

Я хмыкаю. Не важна сила в руках и ногах? Поди встреться со степной собакой – можно и без головы остаться. А гордиться тем, что я не контролирую, мне противно. Потому я чувствую жажду к спорту: там ты можешь полагаться только на себя и без воли не победишь.

– Ма, а чего надо слушаться – тела или сердца?

Он замирает, явно хмурится и смотрит задумчиво на линию горизонта. Я слушаю наши сердца и то, как ворочаются другие люди в повозке, благо шёпот никому не мешает. Недолго Ма избегает меня, сосредоточенно складывает в мешочек мои нарядные колечки из бронзы, которые завтра закрепит в косах, и молчит. Он не позволит мне ударить в грязь лицом, наверняка и наряд мне новый схлопотал. И всё же я мягко тяну его за рукав, пытаясь ненавязчиво потребовать ответа.

– Я слушаю тело. Мне понятнее позывы, а не ощущения, – наконец отвечает он тихо.

«Это правильно, – говорит мне подсознание. – Так люди выжили. Те, кто только сердца слушался, сгорели в солнечной вспышке. Если чувствуешь, что кожу печёт, – прячься, а не раздумывай, не обманываешь ли ты себя и не стерпеть ли тебе эту жару, лишь бы показаться более выносливым».

– Это низменно, – поясняет он, слыша моё смятение. Когда нервничаю, я пыхчу. – Но наши народы давно не стремятся ввысь. Ты знала, раньше люди летали, как птицы? Они погибли первыми.

Ма ходил на курсы в полисе с самого детства. Он был прилежным учеником и потому так спокоен при любом унижении – внутри него сформирован стержень, не позволяющий запросто упасть от глупого удара.

– У них были крылья? – наивно переспрашиваю я.

– Этого я не знаю, – смеётся он. – Никто не знает. Мы не понимаем языка истлевшей бумаги.

Я представляю себе: молодые люди склоняются над осколками наследия предков. Девушки придерживают струящиеся ткани нарядов, чтобы внимательнее разглядеть находку. Мальчики плетут что-нибудь, занимая руки, пока женщины посвятили себя думам. Все друг с другом беседуют и едят особенно вкусные угощения, может, даже виноград. Ах, как бы мне хотелось попробовать эту диковинную ягоду! Говорят, её нам даровали боги, но люди из Института вот-вот опровергнут этот факт: мол, нет, это досталось нам от предков, как и прочие тысячи чудес. Полис живёт другими ценностями, нежели мы: там во главе суть, а не форма. Так мне кажется, о таком месте я грежу.

– А я хочу знать. И, может, не против поступить в Институт! И участвовать в Олимпийских играх! Я быстрая, смелая, умелая. Почему никто не знает об этом? Пусть узнают!

– Ты уже взрослая, Шамсия…

Разочарованно вздыхаю. Конечно, он будет меня отговаривать: у меня-то теперь совсем другое предназначение. Владыка расписала мою жизнь от родов до родов и уже мысленно вверила мне власть над племенем. Управляться с ним много ума не надо, главное – полагаться на инстинкты и брать опасности нюхом, а уж этому она меня обучила ещё в утробе.

– …и сама распоряжаешься своей жизнью. По крайней мере, так принято в Синдике. А мы направляем тебя именно туда.

Синдика удивительно красивая страна. Конечно, по статусу мне нужно восхищаться только Боспорским царством, однако его наполовину лысые холмы и мысы не пленяют меня так, как золотистые насыпные барханы, которые цветом – словно мои собственные волосы. Я и сама будто вышла из этих песков, родилась из них.

Солнце тоже питает к этим землям особую любовь, оттого раскаляет полис до предела и не даёт Ветру прохода. Моё тело устойчиво, и этой божественной силе меня не обжечь, однако жару я чувствую, как и прочие. Поднимаю свои волосы руками и глубоко выдыхаю, стараясь охладить грудь и снаружи и внутри. Платье, местами мокрое и прилипшее, мешает мне идти за послами широким шагом. Бёдра с внутренней стороны краснеют от трения.

– Как вы тут ещё заживо не сгорели?.. – капризничаю я, и мужчины впереди меня останавливаются. Обернувшись, они застают меня запыхавшейся от быстрой ходьбы по жаре.

– Мы как раз хотели попросить вас, чтобы вы побеседовали со своим Отцом о милости ко всем нам. Уровень плавления скоро расправится не только со льдом, но и с нашими внутренностями, – саркастично отзывается глава полиса. Я не запомнила, как его зовут, но он постоянно использует заумные слова.

– И как боспорский царь вам тут прохладу устроит? – я щурюсь и морщу нос.

Горблюсь, когда Солнце называют моим отцом. Это лишь удобная легенда, не более. Никто из живущих не видел Бога в Его человеческом обличии. Возможно, моя мать-царица просто бредила о своей избранности – а отец принял эти заблуждения на веру.