Славенка Дракулич – Теория печали Милевы Эйнштейн (страница 3)

Спустя годы, поступив на физический факультет Политехникума в Цюрихе, она была благодарна своей учительнице и отцу, Милошу, который отправил ее в гимназию и даже сумел добиться для нее разрешения посещать уроки физики в Королевской гимназии в Загребе, предназначенные только для мальчиков. Она все еще помнит изумленные взгляды, когда впервые появилась в дверях школьной лаборатории. Теплым берлинским вечером она содрогнулась от воспоминания об одиночестве, о том, как сидела отдельно от группы юношей и слушала лекции. Иногда ей снилось, как она входит в аудиторию и никто не оборачивается, потому что ее никто не видит. Она пытается им что-то сказать, кричит, плачет. Никто не слышит.

Ей понадобилось немало сил, чтобы приходить на каждый урок и не бросить учебу. Она упражнялась в безразличии. Ее увлечение физикой было слишком велико, чтобы уступать тем, кто был хуже нее, сдаваться из-за посредственностей, которые считали себя лучше только потому, что родились мужчинами. А она, в отличие от них, благодаря своей успеваемости даже была освобождена от платы за учебу.

Позже она гордилась тем, что стала студенткой факультета математики и теоретической физики – единственной девушкой на своем курсе и одной из немногих в Европе. Что ее довело до ситуации, в которой она оказалась, – без диплома, без работы и на самом деле без мужа? Виной ли этому ее мальчики? Ганс Альберт, теперь уже школьник, и маленький Тэтэ, который сейчас прижимается к ней во сне? Дети стали для нее оправданием, чтобы упустить шанс закончить учебу и устроиться на работу? Да, это так, она знала. Но не двое мальчиков, прижавшихся к ней, а девочка, о которой никому нельзя было знать. При мысли о первом ребенке, которого она бросила и о существовании которого никто из друзей не знал, Милева чувствует, как задыхается, словно все, что она сейчас переживает, послано ей в наказание.

Второе письмо от Альберта, которое Фриц принес позже тем же вечером, показалось ей более личным и потому еще более жестоким, чем первое. Альберт употребил слово посторонняя, которое, как ему было известно, ранит ее сильнее, чем любое другое. Он пишет, что будет относиться к ней, как «к любой другой посторонней женщине». Не предлагает даже дружеских отношений, а только деловые. Очевидно, в обмен на то, что он будет ее содержать, ей придется выполнять определенную работу, а именно вести его домашнее хозяйство и заниматься детьми. Как любой домработнице, которую он мог бы нанять за ежемесячную плату. Он действительно думает, что его предложение корректно и великодушно? Или намеренно ее оскорбляет, потому что на самом деле хочет от нее избавиться и просто нашел для этого легкий способ? Сформулированное таким образом, на бумаге, его решение кажется более реальным. Это как с идеями: они становятся яснее, если их записать. Но он забыл, что люди – не идеи и что слова, обращенные к ней, могут иметь последствия. Он вообще такое понимал с трудом. Оскорбив кого-то своей «шуткой» или ироничным замечанием, он всегда удивлялся, почему человек разозлился. Сказав ее подруге Хелене, что будущий муж той – скучный толстяк, он не понял, что оскорбил их обоих, и потом ему пришлось извиняться. Она не знала, сумела ли Хелена простить его, хотя Милева уверяла ее, что он не имел в виду ничего такого, и даже заставила его попросить прощения. Милева была его однокурсницей в университете. Его напарницей. Любовью всей его жизни. Потом женой и матерью его детей. А теперь она стала той, кого он называет посторонней женщиной. В этих словах есть что-то, что по-настоящему глубоко ранит. Даже сильнее, чем все его условия и правила. Она знает его с семнадцати лет, когда у него только начали пробиваться усы. Знает, что за его непристойным поведением и насмешками скрывается неуверенность. Он был неловким, неудачливым мальчиком, который нашел в ней защитницу. Никто и никогда не был ему ближе, чем она. Ни сестра Майя, ни мать Паулина.

«Могут ли люди, прожившие вместе столько лет, действительно стать друг другу чужими? Может случиться так, что они перестанут ладить друг с другом, что в их жизнь войдут другие люди и изменят ее, но не станут же они чужими совсем. Они могли бы стать даже врагами, как сейчас, но не чужими», – думает Милева, придвигаясь ближе к краю кровати, чтобы освободить больше места для мальчиков.

Она помнит, как впервые его увидела. С веселыми глазами и взъерошенными черными волосами, он показался ей незрелым мальчишкой. Саркастические замечания и шутки не сделали его любимцем небольшой студенческой группы. Но он был самым младшим, и ему многое прощали. По сравнению с ним, например, их коллега Марсель Гроссман[9] был взрослым мужчиной. Альберт не был вежлив и с профессорами. К профессору Веберу[10] он обращался «господин», а не «профессор», даже после того, как тот его строго предупредил о правилах поведения в Политехникуме. Альберт относился к правилам поведения несерьезно, и это дорого ему обошлось после окончания учебы. Не исключено, что именно поэтому Вебер не хотел писать ему рекомендацию для приема на работу. Но такое его отношение к правилам и пренебрежение заданными рамками в теоретической физике помогли ему совершить ключевые открытия. Милева понимала, как устроен Альберт, и старалась его защитить. Особенно от своих подруг из пансиона фрау Энгельбрехт, где она жила во время учебы. Несмотря на свою поверхностность и легкомыслие, Альберт был разговорчив и забавен, превосходно играл на скрипке, и девушки с удовольствием присоединялись к их вечерним концертам, когда Милева аккомпанировала ему на фортепиано. Музыкальность открывала ему все двери.

«Когда он поцеловал меня в первый раз в той комнатке в пансионе, я думала, что это произошло спонтанно, как-то случайно. В тот вечер мы играли Моцарта, одного из его самых любимых композиторов. Оставшись одни, сели голова к голове и смотрели в одну книгу. Вдруг он повернулся и поцеловал меня. Позже он признался, что долго собирался с духом, ждал удобного момента, когда мы останемся наедине. "Я играл Моцарта специально для тебя, ты заметила?" – спросил он. Я не сказала ему, что даже тогда видела в нем больше мальчика, чем мужчину.

Боюсь, Альберт, что ты оставался таким все эти годы…

А теперь… теперь с меня хватит, – подумала Милева, подбирая крошки со стола. – Придется тебе научиться отвечать за свои поступки».

Милева мысленно перечисляет свои чувства после прочтения «Условий» и последовавшего за ними письма: отчаяние, гнев, разочарование, негодование. Гордость. Только гордостью объясняются два ее противоречивых решения: сначала согласие на все его условия, а вскоре после этого – решимость покинуть Берлин. Все-таки она не была его бывшей девушкой Мари Винтелер[11], которой он отправлял узлы с грязным бельем, без слов, без записки, и она возвращала его выстиранным и выглаженным, с любовным письмом, надеясь, что сможет его удержать. Альберт, писавший не ей, а ее родителям, в свою очередь покровительственно называл ее милым ребенком* и прелестной девушкой*. Хотя та барышня была старше Альберта, которому было всего лишь семнадцать. И Милева была старше. Когда они познакомились на первом курсе, разница в возрасте в четыре года не представлялась им важной. И вот теперь оказалось, что Альберт не только моложе ее, но до сих пор так и не повзрослел. Взрослеть – значит брать на себя ответственность за свои поступки, а этого он избегал.

Альберт изменился, но не повзрослел. Особенно он изменился за последние несколько лет, с тех пор как стал востребованным преподавателем. После многих лет, проведенных в Патентном бюро в ожидании лучшей работы, он наконец начал получать предложения от университетов не только в Цюрихе или Праге, но и в Лейдене и Утрехте. Милева знала, что он податлив, хочет, чтобы его считали обаятельным, и, как теперь оказалось, еще и тщеславен. Хотя и пытается это скрыть. Но она никак не ожидала, что семья будет значить для него все меньше и меньше.

Сидя в растерянности на кухне, Милева больше не может отделаться от воспоминаний о прошлом и от ощущения, что сейчас переживает момент, когда ее жизнь разделяется на две части: с Альбертом и после него. Как мальчики с этим справятся? Он был хорошим отцом, старался проводить с ними время. Ганс Альберт очень привязан к нему. «Ему придется труднее всего», – думает Милева, возвращаясь в комнату, и осторожно укрывает сына простыней, словно так она сможет защитить его от надвигающейся беды. Он достаточно взрослый, чтобы понять, что произошло. Однако о Гансе Альберте она беспокоится меньше, чем о Тэтэ, который на любое изменение реагирует болезнью. Она касается губами его потного лба. Температуры нет. Он спит спокойно – пока.

Она опять ощущает, что печаль накатывает и омывает ее как морской прилив. Так же, как осенью 1902 года, когда она села в поезд до Цюриха и уехала из Нови-Сада, оставляя с родителями маленькую дочку. Воспоминание о мгновении, когда она вышла из дверей комнаты, где в колыбельке лежала Лизерль, вызывает у нее боль, от которой она так и не оправилась.

«Я не оставила ее, я ее бросила. И никогда больше не видела», – думает Милева, прикусив губу. Со временем ее снова охватывают беспокойство и нерешительность. А еще сегодня рано утром она была так уверена в себе.