Славенка Дракулич – Теория печали Милевы Эйнштейн (страница 2)
Так они провели вечер, две женщины, одни на кухне. Между ними стол с тарелками и остатками ужина. И печаль, лежащая на них, как тяжелая мантия.
Милева снова подходит к окну и без сил опускается на стул, словно путь сюда от стола тянулся несколько километров. Ей понятно, что это всего лишь физическая реакция на психологический удар, полученный от Альберта. Она плохо себя чувствовала в Берлине еще до этого события, приехала сюда, потому что Альберт так захотел и у нее не было выбора. Девять лет он работал в Патентном бюро в Берне[5], после чего недолго был профессором в Политехникуме[6] в Цюрихе, а потом и в Праге[7]. И вот теперь наконец получил должность, которая позволяла ему уделять больше времени исследованиям и научной работе, а также обеспечивала более высокое жалованье: он стал членом Прусской академии наук, профессором и директором нового Физического института имени кайзера Вильгельма. Что она могла сказать, чтобы он отказался от предложения? Что ей и мальчикам будет лучше в Цюрихе? Что там она привыкла жить и чувствует себя более уверенно? Что мальчикам будет трудно освоиться на новом месте? Возможно, Альберт даже согласился бы с некоторыми из ее доводов, но, когда он сказал, какое жалованье ему предлагают, она не осмелилась возражать против переезда. Деньги им были нужны, а она не зарабатывала. У нее не было выбора. Ей пришлось последовать за ним.
Три месяца назад, переехав из Цюриха в Берлин, они нашли квартиру на Эренбергштрассе. Милева не сразу ее обустроила. У нее было ощущение, что они там временно, поэтому некоторые чемоданы остались нераспакованными. Все еще стоят в коридоре, рядом с ящиками с посудой и постельным бельем, загораживая проход в комнаты. Когда она делала замечания мальчикам за неопрятность, старший, Ганс Альберт, бунтовал. «Мы все еще переезжаем, мама», – говорил он.
Поначалу это ее беспокоило, и она упрекала себя, что у нее не хватило желания наконец-то обустроить новый дом. А теперь, прочитав «Условия» Альберта, она думает, что не сделала этого не потому, что у нее было дурное предчувствие. Но почему? В том, что Альберт часто отсутствовал, не было ничего необычного. Может быть, потому что он хмурился и его все раздражало? Даже приставания маленького Эдуарда, которого ласково называли Тэтэ[8], с вопросом, когда они вдвоем пойдут гулять. Еще недавно Альберт сажал его к себе на колени и терпеливо объяснял, как по небу движутся планеты, или рассказывал ему сказки. Теперь он просто грубо его обрывал. Искал отговорку, чтобы выйти куда-нибудь вечером. Возвращался поздно. Потом перебрался в другую комнату.
Настроение его быстро менялось. Обычно для Милевы это было признаком, что его что-то мучает, но на ее вопросы он не отвечал.
Она припомнила, что два года назад, после поездки в Берлин, он получил поздравительную открытку, которая вызвала у нее подозрения. Открытка была от кузины Эльзы Лёвенталь, и в ней не было ничего странного, за исключением того, что она никогда раньше ему не писала. Когда Милева упомянула об этом, Альберт не отреагировал с иронией, как обычно, а разозлился. «Какое тебе дело? Откуда ты знаешь, что она не писала мне раньше?» – рявкнул он. – «Альберт, почему ты так разговариваешь? Почему ты на меня кричишь?» – Она прикоснулась к его пиджаку, но он грубо ее оттолкнул.
«Какой же я была жалкой! Почему я думала, что такое с нами никогда не может случиться?»
Прочитав «Условия», Милева попросила Фрица передать Альберту, что согласна на все. Она понимала, что делает это от бессилия. Что ей остается? Какие у нее есть возможности? Нет ни денег, ни работы, нет и наследства. Милева и раньше чувствовала себя боксером на ринге, привыкшим получать удары. От рождения хромая, она терпела насмешки сверстников, а потом и других людей из провинции, когда захотела получить высшее образование, будучи женщиной. Терпела высокомерие матери Альберта, пережила потерю первого ребенка. В юности она часто злилась на себя, потому что привыкла молча сносить удары. Это означало определенную склонность к попустительству, пассивности. Склонность к капитуляции. Возможно ли, что и теперь она капитулирует перед болью и не ответит ударом на удар? Она просто струсит, как и Альберт?
А потом, закрыв за собой дверь спальни и оставшись в одиночестве, Милева почувствовала, как вся ее накопившаяся горечь превращается в гнев. «Так почему же я согласилась на такое унижение? Кто он такой, чтобы думать, что может обращаться со мной как с прислугой? Условия? Правила? Лучше бы он сам их сжег, чтобы не опозориться, если они попадутся кому-то на глаза. Воспитание не позволяет мне жить рабыней. Отец давал мне образование не для того, чтобы я стирала мужу белье и молча подавала ему еду!»
Этот поступок Альберта пробудил в ней нечто, чего она давно не чувствовала, – гордость. Словно она опять маленькая хромающая девочка, которая снова возвращается домой в одежде, испачканной грязью. На следующий день надевает чистое платье и идет в школу, где с теми же самыми детьми, которые вчера дразнили и били ее, сидит в том же классе, как будто ничего не произошло. Она не хочет показывать им, что они ее оскорбили. Просто она будет лучше их, лучшей. Она запомнила слова отца: «Ты должна найти способ показать им, чего ты стоишь».
В мужской гимназии в Загребе сверстники притворились, что не видят ее, когда она вошла в класс на урок физики, толкались и говорили ей гадости вполголоса. Однако в конце года у нее были самые лучшие оценки. На школьном балу она тщетно ждала, что кто-нибудь к ней подойдет пригласить на танец. А потом возвращалась домой, задыхаясь от слез. Но в следующий раз на танцах она играла на фортепиано, и все ей аплодировали. Когда она стала единственной женщиной, поступившей в Политехникум в Цюрихе, ее встретили те же взгляды, что и хромающую девочку. Словно она какой-то монстр, а не женщина. Тогда из глубины гнева в ней поднималось спасительное чувство гордости, и на мгновение она забывала, что иная и потому слабее.
Вот так будет и теперь. «Альберт, ты просчитался. На этот раз ты слишком далеко зашел со своими требованиями. Ты меня оскорбил, ты запятнал все годы, что мы провели вместе. Ты не заслуживаешь, чтобы я оставалась с тобой. Я ухожу от тебя, потому что ты больше не тот человек, которого я знаю», – вот что она ему скажет.
Она всю ночь не сомкнула глаз, лежа рядом со спящими мальчиками. На чужой кровати, в чужой комнате, в чужом городе. Еще до наступления утра Милева решила, что вместе с детьми как можно скорее покинет Берлин. Вернется в Цюрих. Утешает, что Альберт, скорее всего, не захочет оставлять сыновей, – если это вообще может служить утешением. Что он будет с ними делать? Отдаст в школу с полным пансионом? Более того, она потребует от него пообещать, что он никогда, никогда не будет оставлять мальчиков со своими родственниками! Его матери Паулине будет нетрудно с этим согласиться, она из-за Милевы так и не полюбила внуков. Но Альберту будет не хватать прогулок с Тэтэ и походов в горы с Гансом Альбертом.
Милева больше не видит смысла находиться в Берлине. Она не сможет остаться, даже ради благополучия мальчиков. Не ценой выполнения его «Условий». Ни шок, ни слабость, ни надвигающаяся мигрень ее не остановят. Особенно после того, как за первым письмом тут же последовало второе, не менее отвратительное. В нем Альберт объяснял:
Она провела ночь, размышляя над его словами. Так подробно и тщательно разработанные условия совместного проживания, которые он ей выдвинул, были действительно унизительными. И все же казалось, что они предназначались не только ей и не были исключительно личными. Альберт как будто обобщил и показал, как живут другие женщины, зависящие от мужей. Существовали жесткие социальные правила поведения, определяющие баланс сил, хотя они не были сформулированы столь грубо. В ее окружении было мало исключений, мало женщин, которые нарушили эти правила и стали независимыми. Даже в Берлине такие женщины, например Клара, были исключением.
Почему же Милева верила, что она одна из них? Может быть, потому, что принадлежала к первому поколению женщин, получивших высшее образование? Она думала о своей матери Марии, у которой не было возможности окончить больше четырех классов начальной школы. И что еще хуже – она даже не считала, что имеет право на большее. И об учительнице Смиле из школы в Руме, благодаря которой она и сама захотела стать учительницей. «Милева, ты любишь читать и быстро учишься, будет печально, если ты не получишь образования. Знания – это единственное, что стоит копить, единственное, что мы заберем с собой в могилу», – сказала она. Милева помнит, что слово «могила» заставило ее вздрогнуть. Но, возможно, именно поэтому ей запомнился тот разговор и она пересказала его своим родителям. Мать взволнованно сказала: «Мица, учительница права, я не смогла учиться дальше, но ты можешь». Тогда Милева впервые услышала от матери о ее желании получить образование, впервые ее мать дала понять, что иногда чувствует себя менее достойной, потому что не осуществила свое желание. Но Милева отгоняет мысли о ней именно потому, что вспоминает, как сама не воспользовалась возможностью, и ее отказ от получения диплома был для матери, возможно, более болезненным, чем для отца.