Слав Караславов – На меридианах дружбы (страница 22)
— Юрий, Валерий, Альберт! — крикнула Зоя, сохраняя присутствие духа, после того как она преодолела первый приступ страха. Она хотела показать, что здесь не одна.
Но бородатый только покачал головой.
— Один из троих уехал на мотоцикле удить рыбу, — сказал бородатый, — а другие двое, которых вы звали, кто знает, здесь ли они вообще?
— Конечно, они здесь, — воскликнула Зоя, — это братья моего мужа.
— Ради бога, — сказал бородатый, — но в любом случае их здесь нет.
— Что вы хотите от меня? — крикнула Зоя.
— Я монах, — сказал бородач, — из того монастыря.
— Из того монастыря? — воскликнула Зоя. — Но там нет никаких монахов.
— Но раньше были, — сказал бородач.
Бывший монах оказался лесным сторожем. Он лишь пошутил.
— Я была счастлива своей работой и своей семьей и тогда я решила: иди и помоги, если ты видишь, что где-то другие люди несчастливы.
— Очень правильная точка зрения, — говорит Владимир Николаевич.
Это наш последний вечер в Вологде. Гудковы пригласили еще одного друга, Владимира Николаевича Сотникова. «Мне рассказали случай в одной семье, — говорит Зоя, — жена влюбилась в другого, и ее муж не давал согласия на развод. Я думала, что это люди, которые не все понимают в жизни. Решила поговорить с ними. Думала, если найду правильные слова, они изменятся. Сегодня я знаю, что была самонадеянна».
Она пошла к этим людям, но увидела там нечто совсем другое.
Мужчина и женщина, каждый разумный и симпатичный, только несчастные.
Женщина плакала и рассказывала, как счастливо она жила со своим мужем, пока не познакомилась с другим. Супруг плакал и рассказывал, какой низкий субъект мужчина, в которого влюбилась его жена. Это правда, говорила жена со слезами. Но под ее влиянием тот, которого она любила, уже стал лучше. Это неправда, говорил муж со слезами, мужчина тот не стал лучше, он лишь временно приспособился. Даже если это и соответствует истине, говорила жена со слезами, она уже так глубоко затянута в эту историю, что не может повернуть назад. И муж сказал со слезами, что он любит свою жену так же, как прежде, он бы отступил ради счастья жены, но он знает, что с этим человеком она может быть только несчастной.
— Это была человеческая трагедия, катастрофа, которую я раньше считала невозможной. В конце все мы трое сидели и ревели.
— Общество должно помогать несчастным людям, — говорит Владимир Николаевич.
— Вмешиваться во взаимоотношения людей — это грубо, — говорит Зоя. — Я была тогда груба, — говорит Зоя.
— Любовь и семья должны находиться под влиянием общественных норм, — говорит Владимир Николаевич.
— Все другие сферы — да, — говорит Зоя, — любовь — нет.
— Если мы видим, что люди неразумны, мы должны воздействовать на их совесть, чтобы помочь, — говорит Владимир Николаевич.
— Мы вмешивались, — говорит Зоя, — но никому не помогли.
— Это неправда! — восклицает Владимир Николаевич.
— Когда же? Где же? — восклицает Зоя. — Ты не сможешь мне назвать ни одного конкретного случая. А я тебе могу привести примеры, когда дело пошло вкось да вкривь. Ткачиха в нашей бригаде. Она была неверна своему мужу. Муж об этом ничего не знал. Тогда мы решили поговорить с женщиной на бригадном собрании. Тут лишь об этом узнал муж, хотя он работал на другом предприятии. Если бы мы не вмешались, то женщина, вероятно, вернулась бы в семью. А так как мы раззвонили об этом, муж подал на развод. Сегодня она несчастная женщина.
— Я смотрю на это очень просто, — говорит Юрий, который следил за дискуссией серьезно и тихо, — я люблю Зою, но если бы случилось, что другая женщина понравилась бы мне больше, кто мог тогда бы повлиять на меня? Никто, кроме Зои. Вы стали бы меня уговаривать, я бы, вероятно, вас послушался, если бы вы мне сильно пригрозили, но благодаря этому моя любовь к Зое больше бы от этого не стала. Все эти интимные дела, конфликты настолько тонки, что всякий совет, всякое вмешательство, каждая попытка помочь были бы грубыми и неуклюжими.
Владимир Николаевич возражает. Спор продолжается целый вечер, и мы не могли найти решения, которое удовлетворило бы нас в одинаковой степени.
— С чего мы только начали говорить об этих грустных историях, Зоя?
— Я могу вам рассказать кое-что веселое, — говорит Зоя. Она смеется и делает комично озабоченное лицо. — Но это снова история о том, как я перестаралась.
У нас был девиз, помогай своим коллегам, производство не должно останавливаться, и я понимала это очень прямолинейно. Однажды останавливается ткацкий станок. Я зову наладчика, наладчика нет. Ну и что, думаю я, тогда ты починишь машину сама. Тем самым ты поможешь коллеге наладчику, поможешь производству. Как говорится, убьешь двух зайцев.
Разобрала станок, не соображала, что делаю. Отвинтила облицовку, попробовала наладить здесь, попробовала там. Я все больше и больше находила чего-то, что, по-моему, неправильно работало. Я так глубоко была погружена в свою работу, что совсем не заметила, как подошел наладчик.
— Что здесь происходит? — закричал он.
— Я чиню машину, — ответила Зоя со счастливым лицом и пылающими щеками. Наладчик колебался между гневом и приступом смеха, он прикусил свой смех. — Трое наладчиков затратили целый день, чтобы устранить неполадки, возникшие благодаря моему переусердствованию, — говорит Зоя, — эта история надолго прицепилась ко мне! О ней толковали в городе. Приводили на собраниях как пример неправильно понятой социалистической взаимопомощи.
Двадцать лет работает Зоя на текстильном предприятии. Другие рассказывают о ней:
— Зоя хотела получить музыкальное образование. Но ее мечте не суждено было сбыться. Ее мать умерла, в 1952 году Зое пришлось поступить в профучилище Вологодского ткацкого комбината. После двух лет обучения она пришла в ткацкую промышленность как помощник наладчика.
— Она пришла в ткацкий цех. Это было в послевоенные годы. Вы не можете себе представить, какая тяжелая тогда была работа. Не такая, как сегодня, когда все автоматизировано. Снять готовый материал, например, вы видите, как просто сегодня. Все механически. Тогда ткачихи должны были вручную вынимать рулоны, и материал транспортировался на автокаре. Зоя, эта хрупкая женщина, все делала сама.
Зоя говорит об этом:
— Трудности, которые у меня были тогда, такие же, с которыми сталкивается каждый молодой рабочий. Бывало, что я приходила в отчаяние. У меня была коллега, у нее я стала учиться. За ней я наблюдала, ей подражала. Все, что она умела, я подсмотрела. И потом с годами я научилась тому, что умела она. Один, два года — это очень мало в нашей профессии.
У Юрия только одна общественная нагрузка. Он добровольный пожарник в доме, в котором они живут. Зоя, напротив, очень активная общественница. Однажды вечером, когда мы об этом говорили, Юрий засмеялся и сказал в шутку:
— Если бы у моей жены было еще больше общественных функции, то я должен был бы с ней развестись.
Зоя нашла, что этот юмор совсем не кстати. Она отрицательно качает головой и говорит:
— Ты не разведешься. Ты должен будешь лишь немножко больше работать на кухне.
Юрий смеется, но несколько вымученно. Эта перспектива кажется ему не совсем приятной.
— Ну что, Юрий, развод или кухня?
— С разводом была только шутка, — говорит Юрий, — конечно, будет так, как рассудила моя жена.
Он помолчал немножко и процитировал прекрасную русскую пословицу:
— Ведь любовь не картошка, не выбросишь в окошко.
Перевод с немецкого
Ганс фон Эттинген
ПРИКЛЮЧЕНИЕ ПОД ВОДОЙ
Земля схватилась холодом ледяной стужи. Изо дня в день, из недели в неделю мороз буравил стылую почву. Наросты льда на реках прибавляли в толщине, забирая в себя воду, которая и без того медленно и маломощно двигалась навстречу ожидавшим ее турбинам…
С большой недогрузкой, чуть ли не задыхаясь от нехватки воды — от «жажды», вращались лопасти турбин на электростанции «Эльба I».
Начальник электростанции Бергман и инженер Альбрехт вот уже несколько часов не отходили от пульта управления. Оба неотрывно следили за показаниями приборов.
Ни тот, ни другой не допускали и мысли о том, чтобы их кто-нибудь подменил. Слишком хорошо отдавали они себе отчет в том, какая серьезная опасность надвигается на один из районов Республики — тот самый район, который снабжался током от электростанции «Эльба I».
Уставшими от перенапряжения глазами следили оба за показаниями приборов. Свет лампочек, ламп, панелей с кнопочным управлением час от часу становился все более тусклым. Напряжение падало.
— Странно, что из управления никто до сих пор не позвонил, — озабоченно проговорил Альбрехт.
В обязанности одной из служб Главного управления входило координирование мощностей электростанций, расположенных на территории Республики.
Бергман только пожал плечами, подошел к окну и уставился в темень ночи. Очертания реки едва угадывались.
Томительную тишину вспорол звук зуммера. Альбрехт мгновенно подключился на прием.
— Говорит Главное управление. Нам необходимо знать, можете ли вы обеспечить минимальную мощность при таком низком уровне воды?
Бергман бросил взгляд на одну из панелей и ответил:
— Сейчас у нас триста восемьдесят четыре мегаватта. О том, как долго мы еще сможем продержаться на этом уровне, ничего определенного сказать не могу.