Сладкая Арман – Новогодний соблазн для босса (страница 4)

Ее слова были похожи наспасательный круг, брошенный тонущему. Они противоречили всему, что я слышалаот Артема. Может быть, он врал? Может быть, он просто искал оправдание своейподлости?

Я закрыла глаза. Я представляла егос Аленой. Их смех. Их тела. А потом я представляла себя - униженную, брошенную,нищую. Отчаяние оказалось сильнее страха. Сильнее стыда. Я открыла глаза ипосмотрела на Катю.

- Хорошо, - выдохнула я, и мойголос прозвучал хрипло и чуждо. - Я согласна.

Глава 5

Григорий

«Бриллиантовый» зал гудел, какгигантский улей. Грохот бессмысленной музыки бил по барабанным перепонкам,низкий бас отдавался в груди неприятной вибрацией. Воздух был спертым и густым -смесь дорогого парфюма, сигарного дыма, запаха горячего фуршета и чего-то еще,животного, первобытного - пота и возбуждения. Этот праздник был тщательносрежиссированным действом, где каждая улыбка, каждый смех имели свой тайминг игромкость, прописанные в невидимом сценарии, от которого меня тошнило. Я сиделза главным столом на небольшом возвышении, словно на троне, которого не желал.Передо мной стоял бокал с коньяком. Я не пил его. Я смотрел на темно-янтарнуюжидкость, в которой отражались блики хрустальной люстры, и чувствовал, как менямедленно съедает изнутри чувство глубочайшей, всепоглощающей фальши. Каждыйсмех, долетавший до меня, каждый звон бокалов был напоминанием о пропасти,лежавшей между мной и этим миром показного веселья.

Элеонора, сиявшая в своем строгом,но безупречно сидящем платье, произнесла вступительную речь. Голос ее лилсяплавно и уверенно, сыпля корпоративными штампами о «команде-семье», «новыхвершинах» и «вперед, к победам». Я кивал, изредка поднимая бокал в ответ наобращенные ко мне тосты. Моя улыбка была вырезана из дерева. Я ловил себя натом, что мысленно повторяю отдельные фразы за ней, как запрограммированныйавтомат, и от этого осознания становилось еще горше. Вся эта мишура успеха быланичем иным, как дорогой оберткой, скрывающей пустоту, которая разъедала меняизнутри, год за годом, превращая в безжизненный манекен.

Взгляд скользил по залу. Десяткилиц. Мои сотрудники. Одни - амбициозные и голодные, другие - уставшие ипоникшие, третьи - уже изрядно выпившие и громко смеющиеся. Все они играли своироли. Я ловил на себе их взгляды - подобострастные, пытливые,пьяно-благодарные. Ни в одном из них не было искры настоящего, человеческогоконтакта. Я был для них иконой, идолом, источником благ, но не человеком. Онибоялись меня, уважали или хотели использовать, но ни один не видел за этоймаской того, кто я есть на самом деле - израненную, истерзанную душу, котораяотчаянно ищет покоя. Мне вдруг страстно захотелось крикнуть, сорваться с местаи разнести вдребезги всю эту бутафорскую роскошь, чтобы посмотреть, чтоостанется под ней - живая плоть или лишь пыль и прах.

Я поднес бокал к губам и сделалнебольшой глоток. Коньяк обжег горло, разлился теплом по желудку, но не принесни расслабления, ни удовольствия. Он был просто еще одним элементом ритуала.Мысленно я отсчитывал минуты. Прошло двадцать. Осталось двадцать. Потом можнобудет уйти в тишину своего кабинета, скинуть эту маску и остаться наедине сосвоей привычной, почти комфортной тоской. В этом одиночестве не было радости,но была горькая правда, к которой я уже привык, как к хронической болезни. Онане обманывала и не требовала улыбок.

И вот музыка сменилась. Стала болееритмичной, нарочито соблазняющей. Погас верхний свет, и зал погрузился вполумрак, нарушаемый лишь синей и белой подсветкой. Шум голосов стих,сменившись оживленным гулом. Элеонора, сидевшая рядом, обернулась ко мне смногозначительной улыбкой.

-А сейчас, Григорий, наш маленькийсюрприз. Наслаждайтесь.

Из-за кулис на центральный подиумвышла она. Снегурочка. Бело-голубой парик. Короткий, переливающийся блесткамисарафан, больше похожий на купальник. Уродливые белые сапожки до колен.Стандартный, дешевый образ для подобных шоу. Я внутренне поморщился, готовясь кочередному акту унизительного зрелища, где женщина выставляется напоказ, атолпа пьяных мужчин воспринимает это как должное.

И сначала я почувствовал лишь волнуразочарования и легкого отвращения. Вот и все? Очередная пластмассовая кукла,которую привезли для развлечения толпы? Я уже готовился отвести взгляд,углубиться в созерцание своего бокала, как вдруг мой взгляд поймал ее глаза. Ивсе внутри меня перевернулось.

Она была не похожа на тех, кого явидел раньше. Ее движения были не развязными и не соблазняющими, а какими-то…заученными, деревянными. Она шла, держась прямо и неестественно, будто нетанцевала, а выполняла тяжелую, унизительную работу. И ее лицо…

Под густым слоем грима, подналепленными блестками было видно абсолютно другое. Ее глаза, огромные итемные, были полны такого немого, животного ужаса, что у меня сжалось сердце.Она смотрела поверх голов, в никуда, и ее натянутая улыбка была похожа на оскалболи. Она была не просто не в своей тарелке. Она была в аду. И она пыталась изнего выбраться, выполняя эти жалкие, стыдные для нее движения. Каждый взмах ееруки, каждый поворот головы казались криком о помощи, который никто, кромеменя, не слышал.

Я не мог оторвать от нее взгляда.Внезапно я перестал видеть костюм, парик, блестки. Я видел только ее. Молодуюженщину, чья боль была настолько явной, настолько оголенной, что она била черезкрай, затмевая всю пошлость происходящего. В ее глазах я увидел то, что годамивидел в зеркале - отчаяние, потерю, стыд за самого себя. Это было словносмотреть на собственное отражение, искаженное гримом и париком, но оттого ещеболее правдивое и пугающее. В этом зале, полном притворства, только двое из насбыли по-настоящему реальны - я и эта переодетая девушка, замурованная в своемкошмаре.

И тогда со мной случилось нечтонеобъяснимое. Не просто жалость. Не просто сочувствие. Это было что-то гораздоболее глубокое и мощное. Почти мистическое узнавание. Я смотрел на нее и виделродственную душу. Другого одинокого, сломленного человека, запертого в своейклетке. И сквозь всю эту боль, сквозь ледяную пелену тоски, которая сковаламеня на долгие три года, пробилось что-то теплое, живое и пугающе реальное.Влечение. Острое, физическое, животное влечение. Не к Снегурочке. К ней. К этойженщине за маской. Мне вдруг, с неистовой силой, захотелось прикоснуться к ней.Не как к объекту желания, а как к живому, страдающему существу. Заслонить ее отэтих глаз, увести отсюда, спрятать. Мое сердце забилось с непривычной частотой.Ладони стали влажными. Я даже не заметил, как разжал пальцы, и бокал с коньякомчуть не выскользнул у меня из руки. Во мне проснулся не просто мужчина, азащитник, чье единственное желание - оградить эту незнакомку от унижения, вкотором я сам был косвенно виновен.

Я видел, как она, выполняя какой-тоэлемент танца, чуть не споткнулась. Ее взгляд на секунду метнулся по залу,полный паники, и встретился с моим. В этот миг что-то щелкнуло. Она увидела,что я смотрю. Не как все - оценивающе, похотливо. А видя. Видя ее. Настоящую. Ив ее глазах мелькнул не просто испуг, а что-то еще - вопрос, недоумение, можетбыть, слабая искра надежды. И этого было достаточно. Тот тихий внутреннийголос, который я услышал утром, заговорил снова, теперь уже громко иповелительно. Забери ее. Сейчас же.

Мысль была безумной. Абсурдной. Ноона была единственно верной. Мой мозг, привыкший просчитывать ситуации на многоходов вперед, заработал с бешеной скоростью. Как? Как вырвать ее из этогопозорища, не устроив скандала? Как сделать это быстро и незаметно? И тутрешение пришло само. Простое и гениальное. Я резко, но без суеты, поднялсяиз-за стола. Мои движения были резкими, но внутренне я был спокоен, как никогда- я нашел выход из тупика, в котором находился сам, и теперь должен был помочьвыбраться ей.

-Что-то не так? - тут жевстревожилась Элеонора. Ее голос прозвучал как назойливый комариный писк, неспособный отвлечь меня от главной цели.

-Воздуха мало. Выйду на минутку, -бросил я ей и направился к выходу из зала, стараясь идти спокойно, хотя каждоемое волокно трепетало от нетерпения и адреналина. Я не оглядывался, чувствуя наспине ее удивленный и слегка обеспокоенный взгляд.

Выйдя в коридор, я достал телефон.Мои пальцы сами набрали номер начальника службы безопасности отеля, человека,который был мне обязан многим. Тишина коридора после оглушительного гула залабыла оглушающей, и в этой тишине мое решение казалось еще более сумасшедшим ибезрассудным.

Но иного выхода не было - я не могпросто подойти и увести ее под восторженные улюлюканья толпы. Мне нужен былхаос, чтобы в суматохе никто не заметил нашего исчезновения.

- Иван, это Григорий, - сказал я,заглушая голосом грохочущую из-за дверей музыку. - Слушай внимательно. Черезтридцать секунд я хочу слышать пожарную тревогу в «Бриллиантовом» зале. Да,ложную. Никаких вопросов. Последствия беру на себя. Всю ответственность.Включай.

Я положил трубку. Сердцеколотилось, как молот. Я прислонился к стене, чувствуя, как по спине бегутмурашки. Я только что совершил нечто совершенно иррациональное. Я использовалсвои власть и связи для чего-то личного. Впервые за долгие годы. И впервые заэти долгие годы я почувствовал не вину, а странное, щемящее предвкушение.Предвкушение встречи. Предвкушение возможности спасти не только ее, но,возможно, и самого себя от этого ледяного одиночества, в котором я добровольнозаточил себя после утраты.