Сладкая Арман – Новогодний соблазн для босса (страница 2)

Я зашла в его офисное здание,помахала знакомой охране. Вадим, седой дядька, грустно улыбнулся мне в ответ.

-К муженьку с сюрпризом? - кивнул он.

-С сюрпризом, - бодро ответила я, чувствуя, как сердце колотится где-то вгорле. Мне почему-то было страшно.

Лифт поднимался на его этажбеззвучно. Я вышла в пустой, вылизанный до блеска коридор. В приемной никого небыло - секретарша Марина, видимо, уже ушла. Я прошла к его кабинету, моибалетки неслышно ступали по мягкому ковру. Дверь была приоткрыта. Странно. Онвсегда запирался, говорил, что не может работать, когда кто-то может ворваться.И тут я услышала. Смех. Женский. Высокий, серебристый, настоящий. Не тотпридушенный смешок, что я себе позволяла в последнее время. А потом - его смех.Глубокий, расслабленный. Таким он смеялся, когда мы только познакомились, когдавсе было просто и я была для него - самой желанной. Ледяная игла вошла мнепрямо в сердце. Рука сама потянулась к ручке, толкнула дверь. И мир разлетелсяна осколки.

Он сидел на своем роскошном кожаномдиване, откинувшись назад. Рубашка расстегнута, волосы растрепаны. А на нем,прямо на нем, устроилась молодая, стройная девушка. Из маркетинга, кажется.Лена? Алена? Я всегда путала их, этих куколок на шпильках. Ее юбка была задранатак, что видно было бежевые кружевные трусики. Его рука лежала у нее на голойбедру, ее пальцы в это время заплетались в его волосах. Они не сразу заметилименя. Продолжали смотреть друг на друга, дышать друг другом.

- Артем… - выдохнула я. Моегоголоса почти не было слышно.

Они резко обернулись. Девушка -нет, стерва - вскрикнула и сползла с него. Ее лицо пылало румянцем, но в глазахчиталось не столько смущение, сколько раздражение от того, что ее прервали. Артеммедленно, с театральным спокойствием, поднялся с дивана. Он не стал застегиватьрубашку. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы.По моему старому, расползающемуся пальто, по растянутой кофте, по лицу без макияжаи волосам, собранным в небрежный хвост.

- Галя, - произнес он ровно. - А тычто здесь делаешь?

От его тона меня бросило в жар. Ястояла на пороге, сжимая в руках этот дурацкий пакет, и чувствовала себянелепым, жирным пятном на безупречном интерьере его жизни.

- Я… я принесла тебе… - япопыталась поднять пакет, но рука не слушалась.

- Уходи, Алена, - не глядя надевушку, бросил Артем.

Та, нахохлившись, поправила юбку и,бросив на меня злобный взгляд, выскользнула из кабинета, щелкая каблуками. Дверьзакрылась. Мы остались одни. Воздух был густым и тяжелым, пахло ее духами -сладкими, цветочными, и его одеколоном.

- Ну? - он сложил руки на груди. -И что это было? Внезапная проверка? Недоверие?

У меня перехватило дыхание. Это былон, мой муж, только что застуканный с любовницей в своем же кабинете, и он велсебя так, будто это я вломилась к нему с обыском.

- Ты… Ты изменяешь мне? - наконецвыдавила я, и голос мой прозвучал как скрип ржавой двери.

Артем громко рассмеялся. Неприятно,резко.

-О, Боже! Какая проницательность!Наконец-то дошло! Поздравляю с открытием, Шерлок. Хотя, - его взгляд снова,медленно, с насмешкой, прошелся по моей фигуре. - На Шерлока ты не тянешь.Разве что на доктора Ватсона. Толстую версию.

Каждое слово было похоже на удархлыстом. Я почувствовала, как по ногам разливается ледяная слабость, иприслонилась к косяку, чтобы не упасть.

- Когда? - прошептала я. - Какдавно это… это продолжается?

- Когда ты стала мне противна? -переспросил он, притворно задумавшись. - Давно, Галя. Очень. Может, когда нанашу последнюю годовщину ты заказала торт и сожрала его в одиночку за вечер,заливая слезами. Или когда окончательно перестала краситься и следить за собой,превратившись в… это, - он сделал жест рукой в мою сторону. - Хотя нет. Всеначалось раньше. Когда ты вообще перестала стараться. Перестала быть женщиной.А что ты хотела? - его глаза, холодные, как стекло, скользнули по моим бедрам,животу, груди. - Посмотри на себя. На эти складки… Эти растяжки… Эти полныеноги в этих убогих балетках. Ты думала, мужчина может хотеть ЭТО? После работы,уставший, мечтает прижаться к такому?

Его слова вонзались в самое нутро,резали, рвали на куски. Я чувствовала себя обнаженной, выставленной на позор. Исамым ужасным было то, что в его словах была горькая правда. Я видела своеотражение в зеркалах. Я знала, во что превратили меня гормоны, стресс ибесконечные надежды, сменяющиеся отчаянием.

- Но… Я же… ЭКО, - задохнулась я, ислезы, наконец, хлынули из глаз, горячие и беспомощные. - Гормоны… Врачиговорили…

- Это не оправдание, - отрезал он,качая головой, будто жалкое, непонятливое существо. - Алена, между прочим,ходит в зал пять раз в неделю. В свои двадцать пять она выглядит навосемнадцать. А ты? Тебе тридцать два, Галина, а смотришься на все пятьдесят! Унее тело, как у гимнастки. А у тебя? - он снова, с брезгливым любопытством,окинул меня взглядом. - Складки, целлюлит, обвисшая грудь… Я не могу,понимаешь? Физически не могу заставить себя прикоснуться к тебе.

Каждое слово было новым виткомпытки. Он не просто констатировал факт. Он смаковал мою неполноценность, моюуродливость.

- Я подаю на развод, - огорошил онследующим предложением, сказанным таким будничным тоном, словно сообщал, что заказалпиццу. - Оформлю все в первые же рабочие дни после праздников.

У меня подкосились ноги. Ясхватилась за ручку двери.

- Денег на первое время оставлю, -продолжил он. – Тебе же надо где-то жить. Считай это отступными.

Отступными. За восемь лет жизни. Затри убитые попытки подарить ему ребенка. За мою растоптанную любовь.

- И, Галина, сделай одолжение, - онповернулся ко мне, с бокалом в руке. - Начни, наконец, следить за собой. Хотябы ради самоуважения. А то скоро и на улицу будет стыдно выйти.

Он отхлебнул виски. Его спокойствиебыло оглушительным. Я ждала криков, скандала, оправданий. Но получила лишьхолодный, расчетливый приговор.

Я больше не могла здесь находиться.Воздух был отравлен. Я развернулась и, почти бегом, бросилась к лифту, по путиуронив тот самый подарочный пакет. Он шлепнулся на ковер, и я даже неостановилась.

В лифте я смотрела на своеотражение в полированных стенках. Заплаканное, опухшее лицо. Расплывшаясяфигура в бесформенном пальто. Он был прав. Я была уродкой. Жирной, никчемнойуродиной, которую бросить - самое правильное решение.

Я выбежала на улицу. Мороз ударилпо мокрым щекам, обжигая. Люди спешили по своим делам, с пакетами, подарками,улыбками. А мой мир только что рухнул. Окончательно и бесповоротно.

Я шла, не разбирая дороги, и тихо,беззвучно рыдала. Слезы замерзали на ресницах. Я осталась совсем одна. Безмужа. Без надежды на семью. Без будущего. И с уродливым, ненавистным телом,которое и стало причиной всего этого кошмара.

Глава 3

Григорий

Тридцать первое декабря. Я проснулсяот того, что в щель между шторами ударил луч зимнего солнца, ослепительно яркийи беспощадный. Он выхватывал из полумрака пылинки, кружащиеся в воздухе, иконтуры мебели, казавшиеся чужими и ненужными. Как и все в этом доме. Сознаниевернулось ко мне с привычной, тошнотворной волной. Не просто пробуждение.Возвращение. Возвращение в реальность, где ее нет. Где сегодня вечеромкорпоратив. Где нужно надевать маску и изображать жизнь.

Я заставил себя встать с кровати.Холодный паркет обжег босые ступни. Я не спал в нашей спальне с тех пор, как еене стало. Эта комната, гостевая, была моей кельей - минималистичной, безликой,без намека на личные вещи. Так было проще. Меньше напоминаний. На тумбочкележала единственная книга, которую я не мог заставить себя открыть, - сборникстихов, подаренный ею в прошлом году. Корешок был обращен к стене, словно упрек.

В душе я стоял под ледянымиструями, пока кожа не покрылась мурашками, а тело не затряслось от холода.Физический дискомфорт был желанной альтернативой душевному. Я смотрел назапотевшее стекло и видел смутные очертания своего отражения - высокого,широкоплечего мужчины с пустым взглядом. Скала. Так меня называла Элеонора.Иногда мне казалось, что я не скала, а айсберг: небольшая, видимая часть -бизнес, власть, контроль, а под водой - гигантская глыба замерзшей,невысказанной боли. Боль, которая кристаллизовалась где-то в районе солнечногосплетения и отзывалась тупым гулом при каждом неверном движении мысли.

За завтраком я в очередной разотодвинул тарелку с идеальным омлетом. Выпил черный кофе. Горечь былаединственным вкусом, который я еще различал. Зазвонил телефон. Я знал, кто это.

-Григорий, доброе утро. - ГолосЭлеоноры был бодрым, как у диктора новостей. - Напоминаю, сегодня в семьвечера. Ты готов к своему выходу?

- Я не актер, Эля. Я приду, посижуи уйду.

- Отлично. Но для «посижу» тебенужен соответствующий вид. И правильный настрой. Ты помнишь про наш маленькийсюрприз?

Снегурочка. Это слово повисло ввоздухе, вызывая раздражение. Глупая, пошлая затея.

- Помню. И до сих пор считаю этоидиотизмом.

- Это - элемент шоу, Григорий.Людям нужно отвлечься. И тебе, если честно, тоже. Она приедет в семь тридцать.Молодая, симпатичная девушка. Постарайся не смотреть на нее, как на вражескогошпиона.

Молодая, симпатичная девушка. Фразавызвала во мне лишь горькую усмешку. Что я мог ей дать? Что мог взять? Моежелание умерло вместе с Ириной. Оно было такой же частью нашей любви, как и всеостальное, и я хоронил его с почестями, положив в ту же могилу. Мысль о том,чтобы смотреть на полуобнаженное тело незнакомки, вызывала не возбуждение, астыд. Измену.