Сладкая Арман – Невеста его отца (страница 8)

- Я… я понимаю, - едва слышно проговорила я, с трудом поднимая вилку. Рука предательски дрожала, и я боялась, что это заметно.

Из-за стола на меня смотрел Данила. Я чувствовала его взгляд, тяжелый, как свинец, и изучающий, будто он пытался через кожу разглядеть биение моих мыслей. Я не решалась поднять глаза, боясь, что он одним взглядом прочтет в них неподдельный, дикий, неприличный восторг от этой новости, этот крамольный всплеск надежды на передышку.

- Лидия позаботится о тебе, - добавил Алексей, его голос был ровным, как будто он сообщил о погоде или отдал распоряжение водителю. - Не скучай. Сохраняй распорядок. Я буду звонить.

Он встал, неспешно подошел ко мне и поцеловал в лоб. Его прикосновение, обычно леденящее, сегодня показалось мне просто быстрым, ничего не значащим ритуалом, как прощание с мебелью. Он уже мысленно был там, в Милане, среди цифр и контрактов.

- До вечера, дорогая. Мне нужно собраться.

Он вышел из столовой, его шаги быстро затихли в коридоре. В столовой повисла тишина, но теперь она была иной - густой, неловкой, но и заряженной новым, незнакомым напряжением. Я сидела, уставившись в свою тарелку с недоеденным омлетом, чувствуя, как жар разливается по щекам, по шее. Несколько недель свободы. От его ночных прикосновений. От его оценивающего дневного взгляда. От этого вечного, давящего, как атмосфера на дне океана, контроля. Я могла дышать. Но я также оставалась здесь, с его сыном, с этим немым укором в плоти.

- Что, обрадовалась? - раздался тихий, хрипловатый голос Данилы, в котором ясно звучала знакомая, едкая насмешка.

Я с усилием подняла на него глаза. Он откинулся на спинку стула, держа в руке почти пустую чашку с кофе, и смотрел на меня с тем сложным выражением, которое я уже научилась узнавать - смесь холодного презрения, горькой иронии и того самого болезненного, неистребимого интереса, который, казалось, даже он не мог до конца в себе задавить.

- Не понимаю, о чем ты, - попыталась я парировать, сделав вид, что снова берусь за вилку, но голос предательски дрогнул, выдав внутреннюю бурю.

- Не понимаешь, - он усмехнулся, беззвучно, лишь уголок его рта дрогнул. - Значит, вся эта дрожь, этот испуганный кроличий взгляд - от горя, что твой муженек уезжает? Прости, не верю. Ты выглядишь так, будто тебе только что отменили смертный приговор.

- Оставь меня в покое, Данила, - я отодвинула тарелку, чувствуя, как комок подкатывает к горлу, аппетит бесследно пропал. - Ты всегда все превращаешь в какую-то извращенную игру. Может, хватит?

- А разве это не игра? - он резко, почти яростно встал, стукнув стулом об пол, и за два шага оказался у моего стула. Он оперся руками о полированную поверхность стола по обе стороны от меня, загораживая собой весь мир и выход. Он наклонился так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло, запах его кожи и легкий, свежий шлейф одеколона - с нотами цитруса и сандала, ничего общего с тяжелым, удушающим, сладковатым ароматом его отца. - Большая, дорогая игра в счастливую семью. В покорную, благодарную женушку. В блестящую игрушку на руке у папочки. И в которой ты, надо отдать должное, так старательно, так самоотверженно играешь свою роль. Прямо Оскар достойна.

Я вскочила, стараясь выскользнуть из его ловушки, из этого круга, ограниченного его руками. Спинка стула больно уперлась мне в ноги.

- У меня не было выбора! - прошипела я, глядя на него в упор, впервые за много дней позволив гневу и отчаянию прорваться наружу. - И у меня до сих пор его нет! Ты думаешь, я не понимаю, во что превратилась? Так что да, я буду играть эту чертову роль! Ради своей семьи, ради своих родителей, которые, наконец, могут спать спокойно! А ты… ты просто удобно устроился в роли судьи! Наблюдай со стороны и критикуй, как всегда! Это ведь проще всего, правда?

Я сделала резкое движение, чтобы пройти мимо него, но он был быстрее. Его рука с силой схватила меня за запястье. Его пальцы, горячие и цепкие, обожгли мою кожу, впились в нее.

- Выбор есть всегда, Юля, - прошипел он в ответ, его лицо было совсем близко, глаза горели тем самым опасным огнем, которого я так боялась и так безумно ждала. - Просто иногда он требует столько смелости, что проще сдаться и притвориться, что его не существует. Или ты уже настолько привыкла к этой золотой клетке, что боишься, что на воле окажешься никому не нужной?

Его слова ударили в самое больное, в тот тайный страх, который я и сама себе не решалась признать. Я рванулась, с силой вырвала руку, чувствуя, как на коже остаются отметины от его пальцев.

- Не учи меня жизни, - сдавленно проговорила я, отступая к двери. - Ты ничего не знаешь о моей. Ничего!

Я выбежала из столовой, не оглядываясь, но чувствуя его взгляд у себя в спине. Поднимаясь по широкой лестнице в свои апартаменты, я чувствовала, как дрожь, мелкая и неконтролируемая, проходит все мое тело, сотрясая каждую клетку. Это была дрожь освобождения, смешанная с ужасом перед новой, неизвестной свободой. На несколько недель этот дом, эта роскошная тюрьма, станет другой - тюрьмой без главного надзирателя, без того, кто устанавливал правила и требовал их беспрекословного выполнения. И единственным другим заключенным в ней, моим тюремным сокамерником, будет он. Его сын. Человек, который только что снова показал, что видит меня насквозь, сквозь все маски и покровы. Человек, который ненавидел меня за мою слабость. И от этой мысли, от этого неотвратимого сближения в пустоте, оставленной Алексеем, мне было невыносимо, парализующе страшно. Но где-то в самой глубине, под страхом, шевелилось что-то другое - темное, запретное, живое. Ожидание.

Глава 10

Данила

Я сидел в своем кабинете, вертя в руках тяжелую металлическую зажигалку, но курить не хотелось. В голове стоял гул. Отец уезжал. На несколько недель. И этот дом, эта стерильная, выхолощенная тюрьма, на это время оставалась нам двоим. Мне и ей. «Что, обрадовалась?» - бросил я ей утром за завтраком. И черт возьми, она обрадовалась. Это было написано на ее лице, в ее дрожащих руках, в том, как она потупила взгляд, пытаясь скрыть вспыхнувшую в глазах надежду. Эта надежда резанула меня по живому. Потому что была такой же наивной и беспомощной, как и она сама. Она действительно думала, что с отъездом Алексея ее жизнь станет легче? Она не понимала, что просто поменяет одного тюремщика на другого? Потому что я… я был другим. Мои методы были иными. Но я тоже был Соколовым. И кровь отца текла в моих жилах, как темный, отравляющий поток.

Я встал и подошел к ней, загнав в угол. Ее запах - легкий, цветочный, ударил мне в голову. «Игра в счастливую семью. В покорную женушку. В которой ты так старательно играешь свою роль.»

Она вырвалась, ее глаза вспыхнули синим огнем. «У меня не было выбора!» - прошипела она. И в этот момент я увидел не куклу, не вещь отца. Я увидел живого человека. Загнанного, отчаявшегося, но живого. И это было в тысячу раз опаснее. «Выбор есть всегда, Юля. Просто иногда он требует больше смелости, чем у тебя есть.»

Она выбежала, оставив меня одного с гудящей тишиной и с осознанием того, что я вел себя как последний мудак. Но я не мог иначе. Ее покорность, ее готовность мириться с этим унижением выводили меня из себя. Потому что в глубине души я понимал: будь на ее месте я, я бы сломался гораздо раньше. Или взорвался. А она… она терпела. Ради своих родителей. И эта ее жертвенность вызывала во мне не только злость, но и какое-то щемящее, неприятное чувство стыда.

Вечером мы с отцом сидели в его кабинете. Он давал последние указания.

- Присматривай за ней, - сказал он, упаковывая в портфель папки. - Но не переусердствуй. Лидия в курсе всего. От тебя я просто жду приличий.

- Ты же не боишься, что я что-то натворю? - я не удержался от колкости.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло привычное холодное презрение.

- Нет. Потому что ты, при всей своей юношеской браваде, не настолько глуп. Ты знаешь цену неповиновения.

Он встал и подошел к бару, налил два коньяка. Протянул один бокал мне.

- Она, Даня, как фарфоровая кукла. Ей нужна стабильность. Покой. Я ее обеспечиваю. А твои метания ей только вредят.

Я взял бокал, но не пил. Просто смотрел на темно-янтарную жидкость.

- А ты не думал, что ей, может быть, нужна не стабильность, а просто… чтобы ее любили?

Отец фыркнул.

- Любовь- это химия. Взрыв гормонов, который быстро проходит. А потом остаются быт, счета и разочарование. Я даю ей нечто более долговечное. Основу. На которой, если она будет умницей, со временем можно будет построить и уважение, и привязанность.

- Или можно сразу купить послушную куклу и не мучить себя иллюзиями, - мрачно заключил я.

Он улыбнулся. Это была редкая, почти человеческая улыбка, но от этого не становилась теплее.

-Наконец-то ты начинаешь мыслить здраво.

Он поставил бокал.

- Самолет утром. Не провожай.

Он вышел. Я остался один, с полным бокалом в руке и с пустотой внутри. Его слова висели в воздухе: «Ты знаешь цену неповиновения.» Да, знал. Отрезанные финансы. Лишение доступа к семейным ресурсам. Социальная изоляция. Он не применял физическое насилие. Он просто лишал тебя всего, что делало жизнь жизнью. И это было гораздо эффективнее.