Сладкая Арман – Невеста его отца (страница 7)

Я мчался по пустым утренним дорогам, пытаясь выветрить из себя этот образ. Но он преследовал меня. Я представлял, как его руки скользят по ее коже. По той самой коже, к которой я чуть не прикоснулся. Представлял, как он снимает с нее это дурацкое свадебное платье. Как он смотрит на нее своим холодным, оценивающим взглядом, как на вещь. И она позволяла ему. Она лежала под ним и позволяла. Я врезался кулаком в руль. «ЧЕРТ!»

Где-то на окраине города я остановился у придорожного кафе, такого же серого и унылого, как и мое настроение. Заказал виски. В восемь утра. Бармен, потрепанный жизнью мужик, молча налил, даже бровью не повел. Видимо, не я первый приезжаю сюда напиться с утра.

Я пил, глядя на пыльное окно. Она ведь не хотела этого. Я был уверен. В ее глазах в библиотеке не было желания подчиниться. Там был страх. Сопротивление. А сегодня утром - лишь стыд и пустота. Значит, он просто взял свое. Как всегда. Как он всегда брал все, что хотел. Деньги, власть, женщин. Ничего святого. Ничего, что нельзя было бы купить или сломать.

Мысль о том, что она - еще одна жертва в длинной череде его завоеваний, не приносила облегчения. Наоборот, она разжигала во мне какую-то дикую, бессильную ярость. Ярость за нее. И за себя. Потому что я был его сыном. Плотью от плоти этого монстра. И часть его крови, его холодной, расчетливой сути, была и во мне. И именно эта часть, наверное, и желала ее так отчаянно, так по-звериному.

Я вернулся домой ближе к вечеру. Голова гудела, но виски не принес забвения, лишь затуманил боль, сделав ее более тягучей и размытой. В холле я столкнулся с отцом. Он был в пальто, явно куда-то собирался.

- А, Даня. Вернулся. Прекрати эти выпады в сторону Юлии. Она не привыкла к нашей жизни, и твое поведение ее нервирует.

Я остановился и медленно повернулся к нему. Меня затрясло.

- Мое поведение? А твое поведение ее не нервирует? Или она уже «привыкла»?

Его лицо осталось невозмутимым, но в глазах вспыхнули знакомые стальные искры.

- Она моя жена. И все, что происходит между нами, касается только нас двоих. Запомни это раз и навсегда.

- Она не вещь! - вырвалось у меня. Голос сорвался. Я ненавидел себя за эту слабость.

Он усмехнулся. Коротко, презрительно.

- Все в этом мире- вещь, Даня. Люди, чувства, принципы. Все имеет свою цену. Одни дороже, другие дешевле. Юлия оказалась дороже, чем я предполагал. Но цена, в конечном счете, была согласована. И уплачена.

Он поправил воротник пальто.

- А теперь я везу свою жену ужинать. Поправься, ты выглядишь отвратительно.

Он развернулся и ушел. Я стоял, сжимая кулаки, и смотрел ему вслед. Он вез ее ужинать. После той ночи. Как будто ничего не произошло. Как будто он просто купил новую машину и теперь катается на ней, хвастаясь.

Я поднялся к себе, но не мог усидеть на месте. Эта мысль - что они вместе, что он, наверное, снова смотрит на нее своим взглядом хозяина, касается ее руки - жгла меня изнутри. Я вышел в коридор и прошел мимо ее комнат. Дверь была приоткрыта. Внутри никого не было, но на столике у зеркала стояла огромная ваза с розами. Алые, совершенные, дорогие розы. От него, конечно. Подарок после первой брачной ночи. Как чек об оплате. Я вошел внутрь. В воздухе витал ее легкий цветочный аромат, смешанный с запахом роз. Меня снова затрясло. Я подошел к вазе и сорвал одну розу. Шипы впились в пальцы, выступили капли крови. Хорошо. Физическая боль была проще.

Я сжал стебель так, что сок выступил сквозь кожу. Эта комната, эти дурацкие розы, сама эта кровать, на которой он… Все это было частью его плана. Частью системы, которую он выстроил. Системы, в которой у таких, как Юлия, не было выбора. А у таких, как я, не было сил этот выбор ей дать. Я швырнул розу в зеркало. Она ударилась о стекло и упала на пол, рассыпав лепестки.

- Дурак, - прошипел я сам себе. - Беспомощный, жалкий дурак.

Вышел из ее комнаты, хлопнув дверью. Я не мог вынести отца. Не мог вынести этот дом. Но больше всего я не мог вынести самого себя. Потому что единственное, что я мог сделать, - это сжимать кулаки в бессильной злости, пока мой отец спокойно и методично ломал жизнь еще одного человека. И на этот раз это была она. Та самая девушка с глазами цвета незабудок, в которых я, дурак, увидел что-то настоящее.

Глава 9

Юлия

Прошла неделя. Семь дней, которые ощущались как семь лет на чужой, враждебной планете. Я научилась улыбаться ровно настолько, чтобы это выглядело правдоподобно, отработанным движением губ. Научилась сидеть с прямой, как струна, спиной за обеденным столом, пока Алексей размеренно, словно читая отчет, рассказывал о своих сделках, а Данила молчаливо взрывался напротив, его молчание было гуще крика. Научилась не вздрагивать от каждого прикосновения мужа, а просто принимать его. Как принимают ежедневный душ или чистку зубов - необходимую, но безликую, стерильную процедуру. Я превратилась в актрису, играющую в круглосуточном спектакле под названием «Идеальная жена Алексея Соколова». Моя жизнь превратилась в строгое, отточенное расписание, составленное Алексеем. Утро - обязательный завтрак с семьей, где под «семьей» подразумевались он, я и взрывоопасная тишина его сына. День - визиты к стилистам, которые обсуждали мой гардероб, как инженеры - чертежи, шоппинг. Вечер - либо ужин с Алексеем, состоящий из изысканных, но безвкусных для меня блюд и монологов о бизнесе, либо подготовка к какому-нибудь светскому мероприятию, где я должна была сиять тихой, неприметной красотой. И ночь… Ночь была той неизбежной данью, той ценой, которую я платила за дневное спокойствие, за видимость порядка.

Алексей не был жесток. Его ласки были выверенными, как деловые переговоры, где каждое прикосновение преследовало конкретную цель. Он изучал мое тело с холодным интересом, словно сложный механизм, узнавал, что заставляет меня содрогнуться от подавленного отвращения, а что - просто замирать, уходя в глухую внутреннюю оборону. Он не требовал страсти, не искал ответного огня - ему было достаточно видеть, как пламя моей воли и личности гаснет под его системным напором. Он требовал подчинения, пассивного принятия. И я подчинялась. Я ложилась на спину на огромную кровать, закрывала глаза и мысленно отправлялась в далекие путешествия. Я думала о маме, которая, судя по ее редким, бодрым письмам, действительно поправлялась в швейцарской клинике, вдыхала горный воздух и верила в сказку о счастливом замужестве дочери. О папе, который, как он писал, снова мог смотреть людям в глаза, его бизнес медленно, но верно выкарабкивался из долговой ямы. Их благополучие, их безмятежность, купленные такой ценой, были тем слабым, но упрямым светом в конце тоннеля, который помогал мне выносить эти ночи, эту ежедневную капитуляцию. Я напоминала себе об этом каждый раз, когда чувствовала, что готова сломаться. Но самым тяжелым, самой изощренной пыткой были не ночи, а дневные встречи с Данилой.

Он избегал меня с методичностью, которая была обратной стороной его прежней навязчивости. Если раньше он сам искал столкновений, подливал масла в огонь, то теперь, после того утреннего взгляда в столовой, он будто вычеркнул меня из своего мира. В столовой он сидел, уткнувшись в экран телефона, но я видела, что он не читает, а просто напряженно в него смотрит, его челюсть была сжата. Он не глядел в мою сторону, его присутствие ощущалось как густая стена молчаливого осуждения. Если мы сталкивались в бесконечных коридорах особняка, он проходил мимо, не замедляя шага, словно я была пустым местом, неодушевленным предметом интерьера. И его взгляд, если я случайно ловила его, был остекленевшим, пустым, начисто лишенным того живого огня, той яростной искры, что так пугала и манила меня. И эта пустота, это игнорирование ранили меня сильнее, чем его былые насмешки, его колкие слова в библиотеке. Тогда он видел во мне человека, пусть и раздражающего, пусть и врага. Теперь - просто вещь, принадлежащую его отцу.

Я понимала его. Я видела себя его глазами - купленной женщиной, покорно раздевающейся в постели его отца, принимающей его с холодным безразличием, которое было хуже, чем сопротивление. Каждое мое молчаливое согласие за завтраком, каждая моя вымученная, но технически безупречная улыбка в адрес Алексея были для Данилы маленьким предательством. Предательством той странной, мгновенной искры понимания, что мелькнула между нами в библиотеке, когда мы говорили о плене. И я тихо ненавидела себя за то, что мне было не все равно. За то, что его молчаливое осуждение, его ледяное презрение жгло меня изнутри посильнее, чем любые ночные прикосновения его отца. Я ловила себя на том, что жду этих мимолетных встреч в коридоре, жду хоть какого-то знака - насмешки, злости, чего угодно, кроме этого мертвого безразличия. И этот стыд за свои ожидания грыз меня не меньше всего остального.

Сегодня за завтраком, после молчания, нарушаемого лишь звоном приборов, Алексей отложил планшет и объявил своим ровным, не терпящим обсуждения тоном.

- Мне придется уехать. В Милан. Открываю новый филиал, назрели неотложные вопросы по слиянию. Пробуду там несколько недель. Возможно, месяц.

Вилка выпала у меня из руки с глухим, нелепо громким лязгом о край фарфоровой тарелки. Я замерла, не веря своим ушам, ощущая, как что-то внутри резко и болезненно переворачивается. Несколько недель. Целый месяц. Без него. В этом огромном, холодном доме, но… одна. Нет, не одна, мгновенно поправила я себя, чувствуя прилив новой, странной паники, смешанной с головокружительным облегчением. С Данилой. Мы будем одни в этом доме. Мысль ударила в виски, заставив сердце бешено и хаотично заколотиться, будто пытаясь вырваться из груди. Я потупила взгляд, стараясь скрыть внезапно нахлынувшее облегчение, такое острое, что оно граничило с эйфорией, и тут же накрывшую его волну страха перед этим неожиданным, новым положением вещей.