Сладкая Арман – Невеста его отца (страница 9)

На следующее утро я стоял у окна в своей комнате и смотрел, как его черный мерседес выезжает из ворот. Чувство было странным - смесь облегчения и тревоги. Тиран уехал. Но его тень осталась. Она была в этих стенах, в молчаливой покорности прислуги, в гулкой тишине огромного дома. И она была во мне. Я спустился вниз. В столовой никого не было. Я прошел в гостиную. И замер.

Она сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела в сад. На ней были простые леггинсы и свитер, сползший с одного плеча. Волосы были собраны в небрежный пучок, на лице не было ни грамма косметики. Она выглядела обычной. И такой чертовски красивой, что у меня перехватило дыхание. Она услышала мои шаги и обернулась. Ее глаза широко раскрылись, в них мелькнула тревога.

- Я…я не знала, что ты здесь, - проговорила она, спуская ноги на пол.

- Я живу здесь, если ты забыла, - сказал я, подходя ближе. - А ты что делаешь?

- Просто… сижу, - она пожала плечами, снова глядя в окно. - Он же уехал. Можно, наверное, уже просто сидеть.

В ее голосе прозвучала такая горькая ирония, что мне стало не по себе. «Можно уже просто сидеть.» Как будто до этого она даже на это не имела права. Я сел в кресло напротив.

- Скучаешь уже? - не удержался я.

Она резко повернула голову, и в ее глазах снова вспыхнул тот самый огонь.

- Прекрати, Данила. Просто прекрати. Ты добился своего - ты показал, какой я продажный и жалкий человек. Можешь оставить меня в покое?

-А тебе все равно, что я о тебе думаю? - спросил я, глядя на нее прямо.

Она замерла. Ее губы дрогнули.

- Нет,- тихо призналась она, и это признание прозвучало для меня громче любого крика. - Мне не все равно. И я ненавижу себя за это.

Она встала, чтобы уйти.

- Подожди, - я поднялся и преградил ей путь. - Я… я вел себя как ублюдок. Прости.

Она смотрела на меня с недоверием.

- За что? За правду? Ты был прав. Я продалась. И мне не на что жаловаться.

-Ты не продалась. Ты спасла свою семью, - вырвалось у меня. Я сам не понял, откуда эти слова. Но я видел, как они ранят ее, и не мог остановиться. - Есть разница.

Слезы выступили на ее глазах.

- Не надо меня жалеть! Не надо! Я не вынесу этого!

Она попыталась пройти, но я схватил ее за руку. Не грубо. Просто… чтобы остановить.

-Я не жалею тебя. Я… - я искал слова. Какие слова? Что я чувствовал? Гнев. Жалость. Влечение. Желание защитить и желание разрушить все к чертям. - Я просто хочу, чтобы ты перестала притворяться, что тебе все равно. Хотя бы со мной.

Она выдернула руку, но не ушла. Стояла, опустив голову, и я видел, как дрожат ее плечи.

-А что это изменит? - прошептала она. - Ничего. Он все равно вернется. И все будет как прежде.

-Может, и нет, - сказал я, и сам испугался собственной наглости. - Может, за это время что-то изменится.

Она наконец подняла на меня глаза. Полные слез, синие, бездонные.

-Например, что?

Я не знал, что ответить. Потому что единственный ответ, который вертелся у меня в голове, был невозможен, опасен и оттого еще более желанен.

-Не знаю, - честно сказал я. - Но сидеть сложа руки и ждать его возвращения - это не вариант.

Она смотрела на меня еще несколько секунд, а затем молча кивнула и вышла из гостиной. Я остался один, с бешено стучащим сердцем и с осознанием, что только что пересек очередную черту. Я предложил ей надежду. Ту самую надежду, которая, как я сам только что думал, была для нее опасна. Но я не мог иначе. Видеть ее такой - сломленной, но все еще живой, - было невыносимо. Она была тем самым «нечто, что нельзя желать». Запретным плодом прямо под носом у отца. И самым живым существом в этом мертвом доме. И я понимал, что следующие несколько недель будут временем испытания. Испытания для нее… И для меня.

Глава 11

Юлия

Прошло два дня. Сорок восемь часов, которые ощущались как внезапно подаренный, украденный у судьбы отпуск в аду. Я могла спать, растянувшись на всей ширине огромной кровати, не боясь, что ночью ко мне войдут, не прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Я могла надеть старые, потертые на коленях джинсы и мягкий объемный свитер, не думая о том, «соответствую ли я образу жены Алексея Соколова», не ощущая на себе пристального, оценивающего взгляда. Я могла просто сидеть в библиотеке в своем углу, поджав под себя ноги, и смотреть, как дождь стучит в окно или как солнечные пятна ползут по узорному ковру, и никто не спрашивал меня, чем я занята и не пора ли готовиться к ужину, на который нужно надеть определенное платье и определенное выражение лица.

Свобода была относительной, конечно, и я это понимала. Она была заключена в стенах особняка и в рамках дозволенного. Лидия, экономка, все так же бесшумно появлялась и исчезала, словно тень, ее взгляд был все тем же - профессионально-подчиненным, но видящим все насквозь, замечающим малейшую неопрятность, отклонение от графика. И он… Данила. Его присутствие ощущалось в доме как низкочастотный гул, как вибрация от работающего где-то вдалеке мощного двигателя. Мы тщательно, по взаимной молчаливой договоренности, избегали друг друга. Я слышала, как по-особенному, с оттенком раздражения, хлопает дверь его комнаты на втором этаже, как его тяжелые, неспешные шаги раздаются в пустом коридоре поздно вечером. Но он не искал встреч. Не появлялся неожиданно в дверях библиотеки. Не провоцировал. И я, скрывая даже от себя легкое разочарование, тоже не искала.

После нашего последнего разговора в столовой, после того, как я выбежала оттуда, чувствуя ожог его пальцев на запястье, я ощущала себя эмоционально обнаженной, раздетой догола. Он видел не просто мою реакцию - он видел мои истинные чувства, слышал дрожь в голосе, читал в глазах дикое облегчение от отъезда его отца. Это было опаснее, страшнее, чем любая физическая близость с Алексеем. Потому что Алексей брал мое тело, но не касался души, не интересовался ею. Его интерес был клиническим, собственническим. А Данила… его слова, его насмешливый, но цепкий взгляд, его странная, злая, почти болезненная жалость - все это, как щуп, добиралось до самых потаенных, самых незащищенных и тщательно скрываемых уголков.

На третье утро, проснувшись от непривычно глубокого, крепкого сна, я, набравшись смелости, спустилась не в столовую, а прямо на кухню. Раньше я никогда этого не делала - завтрак всегда подавался в столовую на серебряном подносе. Но сейчас мне отчаянно захотелось простого, обыденного ритуала - налить себе чай из чайника и унести в свою комнату, свернувшись калачиком в кресле, как я делала дома, в своей прежней, маленькой жизни. На кухне, огромной и сияющей медью и нержавеющей сталью, пахло молотым кофе, теплым молоком и сдобной выпечкой. И… им. Он стоял спиной ко мне у кофемашины, в одних низко сидящих на бедрах черных спортивных штанах. Его спина была широкой, рельефной, с играющими под кожей при движении мышцами, с частью сложной татуировки - переплетением линий и символов, - уходящей под пояс штанов. Я замерла на пороге, будто наткнувшись на дикого зверя в его логове, не в силах пошевелиться. Он почувствовал мой взгляд, обернулся. В руке у него был дымящийся крошечный стаканчик с эспрессо. Его глаза, еще подернутые дымкой не до конца рассеявшегося сна, встретились с моими. На его лице не было обычной маски иронии или отстраненности.

- Юля, - произнес он хрипловатым с утра голосом, и мое имя, простое, без отчества, без формальностей, с утра на его губах прозвучало как-то по-домашнему, непринужденно и от этого невероятно интимно.

- Я… я просто за чаем, - пролепетала я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, шею, как будто я сделала что-то запретное.

Он кивнул в сторону столешницы, где стоял электрический чайник.

- Чайник там. Чашки - в шкафу слева. Пакетики где-то рядом, если не убрали.

Я прошла мимо него, стараясь не касаться его обнаженного торса, сохраняя как можно больше расстояния, но все равно почувствовала исходящее от него тепло, легкий запах мыла и чистого, мужского тела. Судорожно открыла указанный шкаф, достала простую белую фарфоровую чашку. Руки дрожали, и чашка звонко зазвенела о блюдце.

- Привыкаешь к отсутствию прислуги по утрам? - спросил он, прислонившись к столешнице и наблюдая за моими неуклюжими движениями. В его тоне не было насмешки, скорее обычное любопытство.

- Я не привыкла к прислуге вообще, - ответила я, наливая в чашку кипяток, который с шипением ударил по пакетику. - У нас дома я всегда сама себе чай наливала. И еду готовила иногда.

Он усмехнулся, один уголок губ дрогнул.

· Да, забыл. Ты же не из нашего мира, не из этой стеклянной коробки.

Его слова не были колкостью, не несли в себе привычного яда. Это была констатация факта, простого и неоспоримого. Но от этого они резали иначе - глубже, напоминая о той пропасти, которая все же разделяла нас, о том, что я здесь - чужая, пришелец, купленный за деньги.

- Нет, - тихо сказала я, глядя на темнеющую воду в чашке. - Не из вашего. И никогда им не стану.

Я повернулась к нему с чашкой в руках, намереваясь быстро проскользнуть мимо и унести свой скромный завтрак наверх. Но он не двигался с места, по-прежнему опираясь на столешницу, и его положение незаметно, но эффективно загораживало наиболее удобный проход.