Сладкая Арман – Невеста его отца (страница 5)

- Спасибо, Алексей, - ответила я, опуская глаза, чувствуя, как под этим взглядом моя кожа покрывается невидимым ледяным налетом.

- Домой скоро поедем, - произнес он, и в этих словах прозвучал приговор, мягкий, но не допускающий возражений.

Дорога в машине прошла в молчании. Я смотрела на огни города, проплывавшие за тонированным стеклом, и думала о Даниле. Где он сейчас? Что делает? Пьет ли где-нибудь в баре, стараясь забыться, или, напротив, трезв и яростно бодрствует, представляя себе эту ночь? Вспоминает ли он наш разговор в библиотеке? Мое резкое «не смей»? Мне было одновременно стыдно и обидно. Стыдно за свою грубость, хотя он сам напросился. И обидно… обидно, что он вообще заставил меня чувствовать что-то, кроме оцепенения, что он ворвался в мой внутренний мир и оставил там след, который теперь предстояло осквернить. Машина скользнула по мокрому асфальту, и каждый поворот приближал меня к порогу, за которым кончалась моя прежняя жизнь, пусть и несчастная, но все же моя.

Мы вошли в дом. Было поздно, прислуга разошлась. В огромном холле царила звенящая, настороженная тишина, нарушаемая только эхом наших шагов по мрамору.

- Поднимись в наши апартаменты, - сказал Алексей, снимая пальто и аккуратно вешая его на вешалку. Его тон не оставлял пространства для вопросов, был лишен даже намека на интимность, это был спокойный деловой распорядительный голос. - Я присоединюсь через несколько минут.

Я поднялась по лестнице, сердце бешено колотясь, каждый удар отдавался в висках глухим стуком. «Наши апартаменты». Раньше у меня была своя комната, убежище, пусть и временное. Теперь - наши. Общее пространство, где не останется ни единого угла, принадлежащего только мне. Я вошла в спальню. Огромная кровать под темным шелковым балдахином доминировала в помещении. Она казалась мне эшафотом, алтарем, местом ритуального жертвоприношения. Воздух пахнул дорогим, удушающим парфюмом, которым Алексей пользовался, и легким ароматом свежего белья - стерильным и безличным. Я стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться, заложница тяжелого свадебного платья и собственного страха. Когда вошел он, я не обернулась, но почувствовала его присутствие всей спиной - плотное, неумолимое.

Он снял пиджак, ослабил галстук. Его движения были спокойными и уверенными. Он не смотрел на меня, давая мне последние секунды иллюзорного покоя, пока приводил себя в порядок.

- Подойди ко мне, - сказал он.

Я медленно, будто сквозь густую воду, повернулась и сделала шаг. Он взял меня за подбородок, его пальцы были сухими и прохладными, заставив поднять голову. Его глаза изучали мое лицо, как раньше изучали документы.

- Ты моя жена, Юлия, - произнес он, глядя мне в глаза. Слова падали, как капли свинца, запечатывая судьбу. - И сегодня твоя первая ночь в новом статусе. Я хочу, чтобы ты вела себя соответственно.

Его губы коснулись моих. Поцелуй был властным, требовательным, без страсти. Это была печать собственности, холодная и точная. Он не пытался разжечь во мне ответный огонь, ему было важно лишь обозначить факт. Я закрыла глаза, стараясь отключиться, стать деревянной куклой, как и советовал Данила. Я мысленно уходила из комнаты, в библиотеку, под звук дождя. Но мое тело не слушалось. Оно напряглось, сопротивляясь, мускулы свело судорогой отторжения. Дыхание перехватило.

Он почувствовал это. Не выражение лица - мое лицо было маской, а именно это мгновенное окаменение мышц. Его руки скользнули по моим плечам, крупные, сильные ладони нашли крошечные пуговицы на спине. Он расстегнул их одну за другой с методичной точностью. Тонкие бретели моего свадебного платья соскользнули. Ткань, тяжелая от вышивки и бисера, с глухим шелестом упала к моим ногам, оставив вокруг лодыжек холодное шелковое кольцо. Я стояла перед ним в одном лишь бледно-жемчужном шелковом нижнем белье, чувствуя, как по коже бегут мурашки от стыда и ледяного воздуха кондиционера. Я не прикрывалась, понимая бесполезность жеста. Я была экспонатом на осмотре.

- Прекрасна, - констатировал он, и его голос звучал как вердикт оценщика. Его пальцы, холодные и твердые, обвели контур моей груди через шелк лифчика, затем скользнули по животу. - Божественно прекрасна.

Он повернул меня и мягко, но неумолимо подвел к кровати. Он не торопился, словно изучал новое приобретение. Его губы скользили по моей шее, плечам - сухие, чуть шершавые прикосновения, не несущие тепла. Он расстегнул лифчик, и его ладони охватили мою обнаженную грудь. Я зажмурилась, стараясь дышать ровно, но внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. Я думала о звездах за окном, о далеких огнях города, о любой точке, удаленной от этого места.

- Расслабься, Юлия, - его голос прозвучал у меня в ухе, тихо, но отчетливо. В нем не было ласки, лишь инструкция. - Ты должна научиться получать удовольствие от своих обязанностей. Это сделает все проще.

Он был аккуратен, точен. Ни одного лишнего движения, ни одного грубого жеста. Он снял с меня остатки белья и уложил на спину, поправив подушки. Но именно эта холодная расчетливость, это отсутствие какого бы то ни было азарта или желания, кроме желания осуществить право, было невыносимее любой животной страсти. Он покрывал меня своим телом, и это тело было сильным, тренированным, но чужим до дрожи. Его кожа пахла мылом и чем-то металлическим. Когда он вошел в меня, я вскрикнула от неожиданной, резкой боли. Не столько физической - хотя и она была, тупой и разрывающей, - сколько душевной. Это был акт не любви, не страсти, а владения. Заключительный пункт сделки, скрепленный плотью и кровью. Каждое его движение внутри меня было мерным, ритмичным, как работа точного механизма. Он не смотрел мне в лицо, его взгляд был сосредоточен где-то в области моего плеча, его дыхание учащалось, но оставалось ровным, контролируемым. Я лежала под ним, уставившись в темноту над балдахином, и думала о дожде за окном библиотеки. О том, как другой мужчина почти коснулся моих волос, и как от этого одного лишь движения, от одного только взгляда, полного неправильного, грешного огня, по моей коже пробежал ток живого напряжения. Здесь, в объятиях законного мужа, в законности этой близости, я чувствовала лишь ледяную пустоту, расползающуюся из самого нутра. Я была контейнером, сосудом, который нужно было заполнить своим присутствием, своим правом. И он заполнял.

Он кончил, тяжело, но все так же контролируемо дыша. Потом отстранился и встал с кровати, его силуэт на фоне слабого света из ванной комнаты казался монолитом. Ни ласки, ни слова утешения, даже формального. Просто констатация свершившегося.

- Спи, - сказал он, направляясь в ванную. - Завтра важный день.

Я лежала неподвижно, слушая, как шумит вода в душе. Тело ныло, душа была разорвана в клочья, чувствуя себя оскверненной не грубостью, а именно этой леденящей правильностью. Я повернулась на бок, свернувшись калачиком, и уткнулась лицом в подушку, стараясь заглушить рыдания, которые рвались наружу, беззвучные, сотрясающие все существо. Запах его одеколона, его постели, его тела - все это смешалось вокруг меня в одну удушливую атмосферу нового статуса. Я была больше не девушкой. Я была женой Алексея Соколова. Сделку совершили. Товар оплачен и введен в эксплуатацию.

Утром я спустилась вниз, чувствуя себя разбитой, как после долгой болезни. Каждый шаг отзывался смутным внутренним дискомфортом, напоминанием. Алексей уже сидел за столом, свежий и собранный, в идеально отглаженной рубашке, и читал утреннюю почту на планшете. На нем не было и тени усталости или эмоциональных следов прошлой ночи. Он поднял на меня взгляд, оценивающий, как всегда.

- Доброе утро, дорогая. Садись, завтрак остывает.

Его тон был ровным, деловым. Как будто ночью ничего не произошло. Как будто он не разломил меня пополам, не переступил через последнюю границу моего «я». Я молча села напротив него, стараясь не встречаться с ним глазами, уставившись на идеальную белизну скатерти. В этот момент в столовую вошел Данила.

Он был бледен, с темными, будто вбитыми кругами под глазами. Волосы были всклокочены, на нем была та же одежда, что и вчера, смятая. Он, казалось, не спал всю ночь. Его взгляд, мутный и воспаленный, скользнул по отцу с немым, густым презрением, а затем упал на меня. И в его глазах я прочитала все. Он знал. Он прекрасно понимал, что произошло этой ночью, до последней, унизительной детали. Он видел это на мне - в моей сгорбленной позе, в моих потухших глазах, в той невидимой, но ощутимой печати, которая теперь лежала на мне. И в его взгляде не было ни насмешки, ни злорадства, которые я, возможно, заслужила. Была какая-то странная, тяжелая, бессильная ярость. И… боль. Такая же глубокая, гнетущая и бесполезная, как у меня. Мы смотрели друг на друга через ширину стола, через тишину, нарушаемую лишь щелчком ножа Алексея о тарелку, и в этом взгляде была вся наша общая тюрьма, вся горечь и вся невозможность.

Он молча прошел к буфету, налил себе черного кофе, не сказав ни слова. Но я чувствовала его взгляд на себе, он жег мне кожу жарче, чем прикосновения его отца прошлой ночью. Алексей поднял глаза от планшета, его взгляд переключился с меня на сына, оценивая неопрятность и вызов.