Сладкая Арман – Невеста его отца (страница 4)

На следующее утро я проснулся с тяжелой головой и с ее именем на губах. Это было уже не просто любопытство. Я спустился вниз, надеясь застать ее одну. Но в столовой сидел только отец, с утренней газетой и чашкой черного кофе.

- Ты вчера вел себя как последний хам, - сказал он, не отрываясь от газеты. Его голос был ровным, без упрека. Констатация факта.

- А ты как сутенер, выставляющий новую девочку, - бросил я, наливая себе кофе. Рука дрожала.

Он медленно опустил газету. Его взгляд, холодный и острый, как скальпель, впился в меня. - Осторожнее, Даня. Ты переходишь черту.

- Какая разница? Ты же все равно все за меня решил. Кем мне быть, с кем общаться, что думать. Осталось только жену подобрать, да? Так ты свою уже нашел. Может, и мне сгодится? - я знал, что это безумие. Но меня несло. Мне нужно было выплеснуть этот яд, эту странную, злую энергию, что клокотала во мне.

Отец встал. Он был невысоким, но в его позе была такая уверенная сила, что я невольно отступил на шаг.

- Она - моя невеста. Скоро - моя жена. И ты будешь относиться к ней с уважением, которое подобает моему выбору. Понял?

- Понял, - пробурчал я, отворачиваясь. Но в голове звучало только одно: «Она не твоя.»

Я не видел ее весь день. Эта мысль сводила меня с ума. Где она? Что делает? Сидит в своей комнате-клетке и смотрит в окно? Я представлял ее там, одну, такую же потерянную, как и я в этом стерильном аду. Эта мысль - что мы оба пленники в его идеальном мире - странным образом сближала нас в моем воображении. Я метался по дому, этот дворец из стекла и мрамора, где каждая вещь стоила больше, чем год жизни обычного человека, вдруг показался мне тюрьмой с дорогой мебелью. Звенящая тишина прерывалась лишь отдаленными шагами прислуги, скрипом паркета под моими собственными нервозными шагами. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь - к шелесту платья за углом, к тихому смеху, к вздоху. Но был только гул кондиционера и биение собственного сердца, тяжелого и назойливого, как барабанная дробь перед казнью. Я зашел в зимний сад, где орхидеи цвели с бесстрастной, восковой красотой, но запах их был приторным и безжизненным. Я вспомнил, как пахло от нее - не парфюмом, а чем-то вроде чистого воздуха после грозы и теплой кожи. Я бежал от этого призрака, но он преследовал меня в каждой пустой комнате, в каждом отражении в огромных зеркалах, где моя собственная фигура казалась мне чужой и напряженной.

Вечером я не выдержал. Я знал, что отец уехал на деловой ужин. Я пошел в библиотеку. Это было единственное место в доме, где еще оставалась какая-то душа. Пахло старыми книгами, деревом и тишиной. И Юлия была там.

Она стояла у высоких окон, спиной ко мне, закутавшись в большой плед. За окном лил дождь, и его капли стекали по стеклу, словно слезы. Она была так поглощена своим горем, что не услышала, как я вошел. Я наблюдал за ней несколько секунд. Ее плечи под пледом были слегка подрагивающими, как от подавленных рыданий или от холода, что веял от огромных витражей. Плед скрывал ее фигуру, но в моей памяти всплыл образ с вечера - тонкая талия, соблазнительный изгиб бедер, упругая грудь, подчеркнутая тканью платья. Я сглотнул, чувствуя, как по телу разливается знакомый жар. Да, желание было. Острое, физическое, запретное. Но смешанное с чем-то еще - с этим странным сочувствием к плененной птице, с почти болезненным интересом к тому, о чем она думает, глядя на этот беспросветный, моросящий вечер. В ее неподвижности была театральность, но от этого она не становилась менее искренней. Она была картиной тоски, и я не мог отвести глаз.

- Не надоело еще? - сказал я наконец, и мой голос прозвучал не так резко, как я планировал. Он был чуть хриплым от молчания и натянутым, будто струна.

Она вздрогнула и резко обернулась. Ее глаза были красными от слез, веки припухли, и это делало ее лицо уязвимым, почти детским, но в то же время бесконечно печальным и прекрасным. Следы слез были честнее любой ее светской улыбки.

- Что тебе нужно? - спросила она, и в ее голосе снова зазвучали те самые ноты - усталость и раздражение, но теперь они были приглушены влажной хрипотцой.

- Поговорить, - сказал я, подходя ближе. Каждый шаг по ковру был беззвучным, но расстояние между нами сокращалось с пугающей, необратимой неизбежностью. - Разве ты не часть семьи теперь? Надо же пообщаться с... как он меня назвал?.. с пасынком.

Она фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что мне стало… интересно. Это была реакция, живая и незапланированная. Я высек искру.

- Мы не семья. И никогда ею не будем.

- А кем мы будем? - я остановился в паре шагов от нее. Я чувствовал ее запах - легкий, цветочный, ничего общего с тяжелыми, удушающими ароматами, которые любили другие женщины моего отца. Но теперь в нем угадывалась и соль слез, и запах мокрой шерсти пледа - запах тепла и печали.

- Я - вещь твоего отца. А ты... ты - его разочарование, - сказала она тихо, но каждое слово било точно в цель, в ту самую язву, которая не заживала с подросткового возраста.

Я засмеялся. Горько. Этот смех сорвался сам, хриплый и невеселый.

- Ну, хоть в чем-то мы с тобой согласны. Оба - несчастные пленники в его идеальном мире.

Она смотрела на меня, и в ее глазах что-то поменялось. Лед таял, уступая место чему-то более сложному - пониманию? Нет, не совсем. Но что-то близкое к этому. Любопытство? Признание родства душ, пусть и проклятого? Она молча изучала мое лицо, будто ища на нем следы той же боли, что носила в себе.

- Почему ты так с ним? - спросила она вдруг. - Он... он дает тебе все.

- Все, кроме свободы быть собой, - выдохнул я, и эти слова, произнесенные вслух в этой тихой комнате, прозвучали как самое сокровенное признание. - Он купил и меня, Юля. Только цена была другой. Не деньги. Ожидания. Амбиции. И теперь он купил тебя. И знаешь, что самое ужасное?

- Что? - прошептала она.

- То, что ты самая красивая вещь, что у него когда-либо была. И самая живая. И я не знаю, ненавидеть мне тебя за то, что ты позволила себя купить, или жалеть тебя за это.

Я подошел к ней вплотную. Она не отступила, но все ее тело напряглось, как у загнанного зверька. Ее синие глаза были прикованы к моим. Я видел в них свое отражение - искаженное болью и любопытством, голодное и опасное. Я медленно, давая ей время отпрянуть, протянул руку. Я не собирался целовать ее. Нет. Я просто хотел прикоснуться. Подтвердить, что она реальна, что эта хрупкая, плачущая версия ее - не мираж. Мои пальцы почти коснулись пряди ее волос, выбившейся из-под пледа, тонкой и шелковистой, цвета спелой пшеницы…

Она резко отпрянула, как от огня.

- Не смей! - ее голос дрожал, но в нем была сталь. Голос человека, отстаивающего последнюю черту, последний оплот своего достоинства. - Не подходи ко мне так близко. И не трогай меня. Никогда.

Она смотрела на меня с таким страхом и омерзением, что меня будто окатили ледяной водой. Жар желания сменился холодной яростью. Яростью на нее, на себя, на всю эту ситуацию, на отца, на этот дождь за окном. Этот взгляд говорил, что для нее я - лишь еще одно проявление грязи этого мира, еще одна угроза, может, даже более отвратительная, потому что исходила изнутри ее новой клетки. Я чувствовал, как кровь бьет в висках, а в горле встает ком бессильной злобы.

- Как скажешь, мачеха, - прошипел я, и слово стало таким же ядовитым, как и ее взгляд. Оно висело между нами, уродливое и неотвратимое, определяя все будущие правила этой порочной игры. - Но долго ты не продержишься. В этой клетке либо сходят с ума, либо превращаются в таких же манекенов, как он. Посмотрим, что выберешь ты.

Я развернулся и ушел, хлопнув дверью библиотеки. Глухой удар дверного полотна о косяк отозвался во всей тихой квартире, словно выстрел. Я шел по коридору пытаясь загнать обратно это дикое, неконтролируемое влечение, смешанное с обидой. Она оттолкнула меня. Но чем ярче был ее отпор, тем сильнее становилось желание его сломать. Она была вызовом. Самым опасным и притягательным.

Глава 6

Юлия

Свадьба была такой же, как и все в мире Алексея - безупречной, роскошной и бездушной. Я стояла рядом с ним в белом платье, которое стоило как годовая зарплата моего отца, и чувствовала себя манекеном в витрине дорогого бутика. На меня смотрели сотни глаз - любопытных, оценивающих, завистливых. Я искала в толпе лишь один взгляд - дерзкий, живой, полный немого вопроса. Но Данилы не было. Он демонстративно проигнорировал церемонию, и его отсутствие резало меня острее, чем любые насмешливые слова, которые он мог бы бросить. Теперь я была Юлией Соколовой. Печать была поставлена.

Наш «свадебный ужин» проходил в полумраке шикарного ресторана с видом на ночной город. Алексей был доволен. Он говорил о будущем, о планах, о том, как я украшу его приемы. Его рука лежала на моей, его пальцы время от времени поглаживали мою кожу. Каждое прикосновение заставляло меня внутренне содрогнуться. Я улыбалась, кивала, ела изысканные блюда, которые не чувствовала на вкус. Я чувствовала себя призраком на собственном празднике, прозрачным и невесомым, пока его пальцы не сжимали мою руку чуть сильнее, возвращая материальность, напоминая, чья я.

- Ты очень красива сегодня, Юля, - сказал он, его голос был ровным, но в глазах я увидела отблеск чего-то нового. Присутственного. Это был не взгляд бизнесмена на свой актив. Это был взгляд мужчины на женщину, которая теперь официально принадлежит ему. В этом взгляде не было страсти, но была твердая уверенность в своих правах и спокойное ожидание их реализации.