Скотт Туроу – Законы отцов наших (страница 124)

— Судья, я знаю, что вы внимательно следили за предъявлением доказательств, поэтому не буду повторяться ad nauseam.[2] Позвольте мне лишь сказать, что, по моему мнению, мы сдержали обещания, данные во вступительной речи. Неоспоримо то, что миссис Эдгар была убита, нет сомнения, что это было сделано по приказу мистера Трента. Мистер Трент заявляет, что заказчиком убийства выступил мистер Эдгар, его пробационный инспектор. Мистер Трент — конечно же, обвинению это известно — вовсе не безупречная личность. Мистер Трент — преступник, мистер Трент — убийца. Однако вы знаете обстоятельства, судья, и это правда: не мы выбрали мистера Трента, его выбрал Нил Эдгар.

И показания мистера Трента подтверждаются, судья. Сначала их подтверждает Баг, Лавиния Кэмпбелл, которая показывает, что мистер Трент сказал ей, что это убийство, жертвой которого должен был стать отец Нила, и что убийство было организовано по поручению Нила. Я знаю, что некоторые аспекты ее показаний оспариваются, однако, принимая решение, судья, вы должны рассматривать их в свете, благоприятном для обвинения. А это означает, что показания Хардкора подтверждаются.

Кроме того, судья, эти показания подтверждаются обстоятельствами. Мистер Трент говорит, что у него не было выбора. Ему пришлось пойти на это, потому что в руках его пробационного инспектора, по сути, находились ключи от тюрьмы. И это не лишено смысла. В том, что он не захотел портить отношения с Нилом Эдгаром, есть логика. Но что еще важнее, судья, так это то, что мистер Трент утверждает, будто получил от подсудимого Эдгара десять тысяч долларов, и фактом является то, что он предъявил деньги с отпечатками пальцев Нила Эдгара. Обнаружено три отпечатка, принадлежащих обвиняемому. И мы знаем, судья, что обвиняемый сказал сенатору Эдгару, что последнему назначена встреча. Нам известно, что обвиняемый знал об этом. А из распечатки телефонных разговоров нам известно, что он позвонил мистеру Тренту за несколько минут до убийства. Наконец, судья, — я отмечаю, мистер Таттл не упомянул об этом, — мы знаем, что Нил Эдгар сказал Эллу Кратцусу, когда услышал о смерти своей матери: «Там должен был быть мой отец». Поэтому мы можем сделать вывод, совпадающий с тем, что сказал нам Хардкор, а именно: Нил Эдгар заранее знал обо всем.

Что касается показаний сенатора Эдгара, судья, это, конечно же, не простая тема.

Дальше Мольто делает паузу, размышляя о проблеме, которую ему предстоит затронуть. Верный дурной привычке, он подносит руку ко рту — мне кажется, что я даже отсюда вижу его обкусанные ногти, — но затем спохватывается и опускает ее.

— Судья, я думал всю ночь о том, что скажу сегодня. И позвольте мне сначала сказать лишь одно: я был удивлен. Сенатор признал, что никогда не говорил обвинению ничего о чеке на десять тысяч долларов. Почему? Конечно же, мне хочется найти ответ на этот вопрос. Трудно говорить, но все же разрешите сказать. Он — искусный, могущественный политик, однако, судья, возможно, он манипулирует этой системой так, как может сделать лишь человек, занимающий его положение.

Мольто внезапно бросает в мою сторону пронзительный взгляд: лазер абсолютной правды. Томми знает, что Рэй Хорган появился вчера в зале не случайно, не из простого любопытства. Он понимает, что начальство в окружной прокуратуре ставило ему палки в колеса, о чем упомянул Монтегю, отнюдь не по своей инициативе, а скорее всего в результате давления из внешнего источника. Однако почему бы не предположить, что Эдгар пытался обезопасить себя? Что Хоби прав?

— Я не совсем улавливаю ход вашей мысли, мистер Мольто, — говорю я.

— Судья, я не могу сказать вам, какова повестка дня сенатора Эдгара. И я знаю, что мы вызвали его сюда в качестве свидетеля. Однако, судья, он солгал полиции в самом начале. Поэтому, может быть, вам стоит трижды подумать, прежде чем принять все то, что он наговорил вчера, за чистую монету. Я бы сказал, что седьмого сентября он лгал, чтобы выгородить сына. И может быть, именно это он делает сейчас. Возможно, судья, он считает, что обвинение обошлось с ним слишком круто, а он этого не заслужил. Возможно, он даже думает, что раз уж жертвой покушения должен был стать он, ему принадлежит право прощать и предавать забвению. Не знаю, судья. Я не могу сослаться на непререкаемый авторитет.

Тактика, продиктованная отчаянием — выступить с нападками на своего же собственного свидетеля. И все же я уважаю Томми за то, что он не сдается, а борется до самого конца, за верность своему видению истины. В ходе всего выступления я чувствовала силу личного убеждения, исходившую от него: «Не диктуй мне. Не отмахивайся от меня. Не говори, что дело было тухлое. Дай мне возможность проиграть достойно, по очкам. Скажи, что доказательства породили слишком много вопросов, которые уводят нас за рамки допустимых сомнений. Однако не говори, что нам вообще не стоило приходить сюда с самого начала. Не позволяй политиканам из окружной прокуратуры укрыться за удобной фразой: „Мы же вас предупреждали“».

Он бьется до последнего не только из-за гордости, но еще и потому, что уверен — с точки зрения правовых норм, следуя правилам, которые он боготворит и которые стали частью его характера, вошли в его плоть и кровь, — он прав. Томми — законник до мозга костей. Его безграничная вера в правила — это одновременно и его сильная сторона, и его уязвимая точка.

— Однако есть один момент, требующий прояснения, судья, — говорит Томми. — Я имею в виду чек ПДФ на десять тысяч долларов. Так вот, я видел этот чек. И знаю, что он настоящий. Однако мы не услышали в показаниях то, что Нил действительно доставил наличные, полученные по этому чеку, Хардкору. Мы этого не слышали.

— Ваша честь! — Хоби резво срывается со своего стула. — Я пытался задать именно этот вопрос.

— Сядьте, мистер Таттл.

Как обычно, Хоби пускает в ход отвлекающую тактику. Он бы предпочел, чтобы я не придала значения тому, куда клонит Томми, а тот явно не прочь усадить Нила в кресло для дачи свидетельских показаний. Томми готов поставить все, что у него имеется, до последнего доллара, что входе перекрестного допроса Нила ему удастся повернуть дело на сто восемьдесят градусов. Хороший ход при данных обстоятельствах. Однако я не думаю, чтобы Хоби попался на этот крючок. Я прерываю Томми:

— Раз уж мы заговорили о деньгах, мистер Мольто — я уже слышала версию мистера Таттла, — так почему бы вам не ознакомить меня со своей версией следов кокаина на денежных купюрах?

— Судья, опять-таки это не доказательство. И я бы сказал, что с учетом нарушения правил приобщения доказательств к делу, с учетом того, что мистер Таттл укрывал результаты лабораторной экспертизы, это доказательство не должно было приниматься судом. Однако поскольку вы спросили, позвольте мне сказать только следующее. Я думаю, если вам заплатят за то, чтобы вы убили кого-то, вы будете хранить эти деньги в том же месте и таким же способом, где храните и другие деньги, полученные незаконным путем, или какие-то вещи, не подлежащие приобретению и хранению. Именно в этом и состоит моя версия. Я не думаю, что вы понесете их в банк. Если у вас есть место под половицей или домашняя аптечка, за которой в стене вы прячете наркотики, то деньги вы скорее всего положите туда.

— А вот ваш свидетель Хардкор заявил, что он эти деньги держал отдельно.

— И наверняка сделал ошибку, сказав это, — говорит Томми и старательно отводит глаза в сторону. — Он ведь не служит в ФБР, судья, и не ведет журнал записи вещественных доказательств. И опять-таки, судья, на данный момент защита в действительности так и не доказала, что на денежных купюрах был кокаин.

В этом он прав. Если я закончу дело сейчас, для Хоби это станет наградой за его наглое поведение. Помня об этом, я все же отказываю в ходатайстве вызвать Нила на допрос в качестве свидетеля обвинения. При этом я делаю осторожную оговорку, что мое решение никак не отражает оценки достоверности чьих бы то ни было показаний и, следовательно, не может предопределить окончательный приговор по делу. В момент объявления мной решения представители сторон сидят за своими столами, и я поочередно внимательно смотрю на каждого, желая удостовериться, что мои слова восприняты правильно. Я предоставила Томми возможность, которую он заслуживает, и он уйдет отсюда с почетом. Сингх в восхищении пожимает коллеге руку.

— А теперь вернемся к версии защиты. Где же ваш клиент, мистер Таттл?

Хоби просит объявить короткий перерыв, чтобы он смог навести справки. Когда четверть часа спустя я возвращаюсь к скамье, моим глазам предстает невероятная картина: рядом с Хоби за столом защиты сидит Сет. Тесно сдвинув головы, они о чем-то возбужденно шепчутся. Сначала мое сердце при виде Сета совершает немыслимый пируэт от радости, но затем, когда до меня доходит зловещее значение этой сцены, оно сжимается в нехорошем предчувствии. А ведь только еще сегодня утром я освободилась от вчерашних подозрений, отнеся их на счет параноидальной депрессии, вызванной недостатком сна.

При моем появлении Сет вскакивает на ноги. У меня возникает впечатление, что они очень недовольны друг другом. Сет тычет в Хоби пальцем, сопровождая этот жест резким движением подбородка вниз, а затем поворачивается и уходит. Он подходит к ложе для присяжных, однако не заходит в нее, а ждет у бортика. На нем плохо выглаженные желто-зеленые брюки и блейзер. Воротник рубашки расстегнут, и узел галстука сдвинут вниз на несколько дюймов.