Скотт Туроу – Законы отцов наших (страница 126)

Очевидно, они с Руди состряпали этот тезис во время перерыва на ленч и поступили очень умно. Закон предполагает, что невиновный останется, чтобы защищать себя. На побег решается лишь преступник. Лично я не могу разглядеть здесь логики. Кто, будучи облыжно обвиненным, сохранит в себе достаточно веры в систему, чтобы не побояться выйти на процесс? Это атавизм давних времен, в которые большое значение придавалось форме, когда люди жили такими представлениями, как честь и послушание. И все же правило остается, хотя давно и безнадежно устарело.

Хоби взрывается:

— Сознание вины! Да любой человек, у которого есть глаза, мог видеть, что происходило в этом зале вчера. Просто смехотворно, ваша честь.

— Мистер Таттл, вы знаете закон не хуже меня. Скажите мне, почему обвинение не вправе придать отсутствию обвиняемого традиционного толкования?

— Потому что это не имеет смысла. Судья Клонски, в слушаниях дела наметился благоприятный для моего клиента оборот. Ваша честь знает это. У него нет причин для побега. Никаких.

— Тогда почему же он исчез, мистер Таттл?

Хоби возмущается настолько, что у него возникают проблемы с дыханием и он начинает почти судорожно ловить ртом воздух. Сейчас он похож на рыбу, выброшенную на берег. Впервые с начала процесса Томми, похоже, обыгрывает его. После всех проделок Хоби трудно не насладиться этим возмущением. Мистер Таттл делает еще одну попытку:

— Ваша честь, со всем уважением к вам хочу сказать, что вы должны подумать об эмоциональных аспектах дела. Мой подзащитный находится в состоянии ужасного стресса. Его психика истерзана. У него погибла мать. И вчера ему довелось пережить тоже не самый приятный момент в жизни. Страшный момент. У него эмоциональная реакция. Однако эта реакция не вызвана сознанием вины. Его реакцию, мне думается, можно выразить следующим образом: «Я не могу вынести этого, я не могу ничего поделать». Ваша честь, насколько трудно для вас, для каждого из нас понять его чувства таким образом?

Очень красноречиво и во многом подтверждает подозрения, возникшие у меня, когда я размышляла над этим в судейской. Хоби вряд ли посоветовал бы Нилу податься в бега, предварительно не состряпав убедительное и трогательное объяснение, такое, которое заставило бы меня захотеть отменить приказ о конфискации залога, когда Нил появится. А в том, что он появится в течение часа, после того как процесс будет объявлен завершенным с благоприятным для него исходом, — только в этом случае, разумеется, — сомневаться почти не приходилось. Я говорю Хоби, что он может обратиться с этой аргументацией в конце слушаний.

— Судья, — говорит Томми, — позвольте мне предположить, что обвиняемому было невыносимо видеть, как на его отца взваливают обвинение за преступление, которое совершил он сам. Я думаю, в этом гораздо больше смысла, чем в том, что говорит Таттл.

— Мистер Таттл, почему обвинение не имеет права на такое предположение? Скажите мне — почему?

Я делаю жест рукой в сторону Томми. Хоби опять озирается вокруг, словно в поисках поддержки.

— Ваша честь, вы не можете, — произносит он наконец, — вы просто не можете так поступить.

— Мистер Таттл, после окончания юридического факультета я несколько лет работала клерком у судьи Ринглера и многому научилась у него. Один из главных уроков, который я усвоила и никогда не забываю, состоит в том, что в английском языке существуют четыре самых опасных слова. Это: «Судья, вы не можете». Я могу и сделаю это.

— Судья Клонски! Пожалуйста!

— Мистер Таттл, даю вам срок до завтрашнего утра на поиски вашего клиента. Если он не объявится, мы обойдемся и без него. А в настоящий момент я собираюсь позволить обвинению возобновить выступление по существу дела. Я отмечу отсутствие обвиняемого и позволю сторонам оспаривать выводы, проистекающие из этой неявки, включая использование традиционной презумпции, согласно которой побег предполагает сознание вины. Решение мной принято. Это все.

Я решительно киваю. Хватит ломать комедию. Хватит манипулировать правосудием. Больше никому не удастся сделать из меня дурочку.

Хоби, разъяренный, подходит к скамье и вскидывает голову.

— Ваша честь, если вы позволите им возобновить…

— Мистер Таттл, никаких «если». Я уже постановила.

— Судья, значит, у меня нет выбора, кроме как подать жалобу о неправильном судебном разбирательстве и ходатайствовать о повторном слушании дела.

Мне вдруг показалось, что прямо передо мной разверзлась пропасть. Что Сет сказал о Хоби? Что «он не может преодолеть себя». Он стремится добиться своего, невзирая ни на что, и, похоже, совсем не замечает, насколько я разозлена. И конечно же, он никогда бы не почувствовал, какую благоприятную возможность предоставляет мне своим ходатайством о повторном слушании дела. Без этого ходатайства процесс будет продолжаться до своего логического завершения. Однако Хоби утверждает, что, позволив обвинению извлечь выгоду из отсутствия Нила, я проявила предвзятость и нанесла такой ущерб защите, что он лучше назовет процесс фарсом и начнет с нуля после того, как появится Нил, когда бы тот ни появился. Я почти физически чувствую на себе тяжесть взглядов многих десятков глаз, обладатели которых заметили, что со мной что-то происходит. Пауза слишком затянулась, и все понимают, что это неспроста.

— Ваше ходатайство принимается, мистер Таттл.

Пронзительная до звона в ушах тишина. Она охватила весь этаж, все восемь залов. Наступил один из тех напряженных моментов, когда все ждут развязки, затаив дыхание, а затем она наступает, но по инерции все продолжают сидеть без малейшего движения, боясь шелохнуться. Хоби сверлит меня взглядом, пытаясь найти разгадку. Такого поворота он явно не ожидал. Тщательно продуманный сценарий, в котором каждый персонаж действовал так, как было нужно Хоби, оказался нарушенным и вот-вот полетит ко всем чертям. Лихорадочные размышления ни к чему не приводят. Он понимает, что загнал себя в тупик и теперь нужно срочно попытаться дать задний ход.

— Судья, я снимаю свое ходатайство.

— Я только что удовлетворила его.

— Ваша честь, я сказал, что собирался заявить такое ходатайство. Я лишь обдумывал такой шаг и окончательное решение намеревался принять завтра утром. Однако я не заявлял ходатайства.

— Ваше ходатайство считается заявленным и удовлетворенным.

— Тогда я ходатайствую о пересмотре вами этого решения. Прошу вас подумать еще раз и принять окончательное решение не сейчас, но через день. Я оскорбил вашу честь. Вижу это и приношу свои извинения. Покорнейше. Покорнейше, судья Клонски. Однако подумайте еще раз.

И я думаю — но не целый день. Мне хватает одного мгновения. Где-то в глубине сознания я вечно буду сидеть здесь, вынося приговор самой себе, выступая от имени своих убеждений, страшась своих собственных слабостей, борясь со своим прошлым. Объективность, конечно же, относительна и может проявляться лишь в той или иной степени. Однако, подвергнувшись воздействию всех враждебных внешних сил, которые давили, толкали, разрывали на части — после Брендона Туи, Сета, самого Хоби и его афер с Дубински, — я больше не нахожусь в той комфортной зоне, которая в значительной мере гарантирует беспристрастность. Наверное, я должна была еще в самом начале знать, чем все закончится. Я бы довела дело до конца, если бы чувствовала себя обязанной сделать это. Однако такого ощущения во мне нет, и поэтому не буду — не могу — упускать эту возможность. Самое печальное в жизни — совершать одну и ту же ошибку дважды.

— Мистер Таттл, дело закрыто. И поскольку я председательствовала на слушаниях по нему уже единожды, то не считаю себя вправе делать это повторно. Дело будет передано председателю окружного суда, который назначит нового судью. Соответственно будет издан судебный приказ о новом слушании дела.

— Ваша честь! — скулит Хоби. От отчаяния у него начинает дрожать голос. — Пожалуйста, не делайте этого.

Я даже не утруждаю себя ответом. Мольто от изумления онемел. Когда я начинаю вставать из-за стола, он наконец приходит в себя и подходит к подиуму, чтобы заявить ходатайство.

— Обвинение ходатайствует о конфискации денежного залога.

Маленький человечек с желтовато-болезненным лицом, в котором постоянно теплится огонек неприязни или даже ненависти к сильным мира сего, требует лишить Лойелла Эдгара крова.

Я удаляюсь в судейскую. В течение часа непрестанно звонит телефон, что хоть немного скрашивает атмосферу унылого разочарования, воцарившуюся в моем офисе. Обе моих подчиненных упрямо молчат, очевидно, считая, что либо у меня сдали нервы, либо я сошла с ума. Мариэтта отвечает на все звонки в однообразной манере:

— Судья интервью не дает! — и раздраженно, чуть не с размаха бросает трубку.

Теперь каждую минуту на другом конце провода может оказаться Брендон Туи. Однако мне уже наплевать. Я ликую. Свободна! И радуюсь не по поводу избавления от ответственности. У моей радости иной источник. Ибо нет на свете большего удовлетворения, чем то, которое испытываешь, когда счастливый случай спасает тебя от собственной ошибки, вероятность совершить которую была очень велика.

Смотрю на часы. Почти четыре. Пожалуй, на сегодня я с делами покончила, и пора бы идти домой. В духе сезона судебные приставы повесили по венку на каждый металлодетектор, которыми оборудованы все проходы. Проходя по крайнему с правой стороны, я замечаю худую фигуру Томми Мольто, который тоже покидает здание. Мы подходим к единственному выходу практически в один и тот же момент.