Скотт Коутон – Серебряные глаза (страница 37)

Тут были книги по биологии и анатомии как людей, так и животных; имелись труды по истории цирка и передвижных ярмарок. Были книги, посвященные детскому развитию, сборники мифов и легенд, а также наборы выкроек и самоучители по шитью. Целые тома про богов-трикстеров соседствовали с руководствами по пошиву лоскутных одеял, а также книгами о футбольных группах поддержки и их талисманах. На самой верхней полке лежали стопки канцелярских папок, а самая нижняя полка пустовала, если не считать одной-единственной стоявшей там книги: это был старый, покрытый пылью фотоальбом в кожаной обложке. Чарли схватила его, но не сразу смогла вытащить: он застрял, придавленный верхней полкой. Наконец девушка выдернула альбом и пошла обратно в свою старую спальню, оставив дверь отцовской комнаты приоткрытой: ей вдруг показалось, что если она ее закроет, то уже не сможет открыть.

Когда она вернулась, Джон сидел на кровати, склонив голову набок, и смотрел на Стэнли.

– Что? – спросила Чарли.

Джон одарил ее задумчивым взглядом.

– Да вот, думаю, не чувствует ли он себя одиноким, – ответил он, пожимая плечами.

– У него есть Теодор, – сказала Чарли и, улыбнувшись, указала на плюшевого кролика. – Если кому тут и одиноко, так это Элле – она ведь сидит в шкафу. Смотри. – Она положила альбом рядом с Джоном, потом подошла к изножью кровати и повернула колесо, приводившее в действие куклу. Затем тоже села на кровать, и они с Джоном, точно зачарованные, стали смотреть, как из маленького шкафа появляется кукла в чистеньком, накрахмаленном платье и безучастно предлагает выпить чаю. Они не произнесли ни слова, пока дверца вновь не закрылась за куклой. Джон кашлянул.

– Итак, что это за фолиант?

– Фотографии, – сказала Чарли. – Я еще не смотрела. – Она взяла альбом и открыла наугад. На верхней фотографии была запечатлена мать Чарли с младенцем на руках, предположительно, годовалым. Она держала девочку над головой на вытянутых руках, как будто собиралась запустить самолетик, а малышка весело смеялась, запрокинув голову, ее длинные каштановые волосы развевались. Глазенки у девочки округлились от восторга. Джон улыбнулся.

– Ты выглядишь такой счастливой, – заметил он, и Чарли кивнула.

– Ага. Наверное, я была очень счастливой. «Если это я», – добавила она про себя. Девушка открыла другую страницу, на которой разместился единственный большой снимок: семейное фото, сделанное в студии. Люди на снимке были одеты очень сдержанно: отец Чарли облачился в костюм; мать – в ярко-розовое платье с такими толстыми подплечниками, что казалось, будто ее плечи касаются ушей; каштановые волосы женщины были гладко зачесаны назад. Оба супруга держали на руках по ребенку: один был в белом платьице с рюшами, а другой – в матросском костюмчике. Сердце Чарли пропустило удар, она услышала, как сидевший рядом Джон тихо ахнул. Девушка посмотрела на него так, словно пол уходил у них из-под ног.

– Все-таки это правда, – проговорила девушка. – Я его не выдумала.

Джон ничего не ответил, просто молча кивнул и на секунду положил руку ей на плечо. Потом они вернулись к просмотру фотографий.

– У нас здесь такой счастливый вид, – тихо пробормотала Чарли.

– Думаю, вы были по-настоящему счастливы, – сказал Джон. – Смотри, какая у тебя была глупая улыбка. – Он указал на снимок, и Чарли засмеялась.

В альбоме было много подобных фотографий; множество напоминаний о счастливой семье, у которой было многообещающее, светлое будущее. Фотографии располагались не в хронологическом порядке, поэтому Чарли и Сэмми появлялись на страницах альбома то в виде новорожденных, то уже трехлетними карапузами. За исключением формальных снимков, ради которых Чарли наряжали в платья – а таких в альбоме нашлось не много, – было сложно определить, кто из двух детей мальчик, а кто – девочка. Ни на одной фотографии не нашлось и следа «Семейной закусочной Фредберов».

Ближе к концу альбома Чарли увидела поляроидный снимок, на котором они с Сэмми, красные и орущие, возлежали на спине, облаченные в подгузники и браслеты на запястьях, надетые в роддоме. На белой нижней части снимка кто-то написал: «Мамочкин мальчик и папочкина девочка».

Остальные страницы пустовали. Тогда Чарли снова вернулась в начало альбома и наткнулась на полоску из четырех кадров, сделанных в фотокабине. На фотографиях были ее родители. На первом снимке они улыбнулись друг другу, на втором – смеялись, на третьем изображения получились смазанные, а на четвертом пара снова улыбалась в объектив камеры. Мама Чарли раскраснелась и сияла счастливой улыбкой, а отец смотрел куда-то в сторону, а улыбка на его лице казалась приклеенной по ошибке. Темные глаза его смотрели так задумчиво, что Чарли подавила внезапный порыв обернуться и посмотреть, на что смотрит ее отец. Она отогнула край целлофанового конверта, в котором лежала полоса с четырьмя снимками, и вытащила ее, потом аккуратно согнула картон, так чтобы сгибы разделили кадры. Девушка убрала сложенную полоску в карман и посмотрела на Джона: тот опять взирал на нее, как на какое-то непредсказуемое создание, рядом с которым нужно постоянно глядеть в оба.

– Что? – спросила девушка.

– Чарли, ты ведь знаешь, что я не верю в виновность твоего отца?

– Да, ты уже это говорил.

– Я серьезно. Дело не только в том, что сказал папа Карлтона. Я хорошо знал твоего отца, хоть и был ребенком. Он бы этого не сделал. Я бы ни за что в такое не поверил. – Юноша говорил со спокойной убежденностью человека, искренне верящего в то, что мир держится на фактах и материальных вещах, а также на правде.

Чарли кивнула.

– Знаю, – проговорила она. Потом медленно вздохнула, подбирая слова. – Но я могла бы в это поверить.

У Джона округлились глаза, а Чарли какое-то время смотрела вверх, пытаясь вспомнить, существовали ли трещины на потолке уже во времена ее детства или появились позже.

– Я не имею в виду, что он действительно это сделал. Я так не думаю, – сказала она. – Вообще-то я стараюсь совсем об этом не думать. Все воспоминания о прошлом я закрыла в дальнем уголке подсознания в день, когда покинула Харрикейн. Я не думаю о пиццерии «У Фредди», не думаю о том, что случилось, и не думаю об отце.

Джон смотрел на нее, как на страшное чудовище, словно ничего ужаснее в жизни не слышал.

– Не понимаю, как ты можешь говорить такие вещи, – тихо проговорил он. – Ты ведь его любила. Как ты вообще можешь допускать вероятность того, что он мог совершить нечто подобное?

– Даже у самых страшных преступников есть любящие их люди. – Чарли старалась правильно выбирать слова. – Не думаю, что он это сделал; я этого не утверждаю, – повторила она, и снова ее аргументация показалась ей шаткой и неубедительной. – Но я помню, как он надевал желтый костюм Фредди, чтобы повеселить нас, детей, танцевал в нем и исполнял пантомиму под музыку. Все это ужасно ему нравилось. Отец был душой того кафе, именно он, и больше никто. И он всегда был таким же отстраненным, как на этой фотографии; он постоянно думал о чем-то, понятном лишь ему. Словно он жил двойной жизнью: обычной и тайной, понимаешь?

Джон кивнул и уже хотел что-то сказать, но Чарли его опередила.

– Тайной жизнью были мы, а настоящей его жизнью была работа; вот как обстояли дела. Мы были его тайным увлечением, с нами он любил проводить время украдкой, нас он хранил вдали от опасностей, с которыми был связан его настоящий мир. Когда отец был с нами, он всегда продолжал думать о реальности, чем бы она для него ни являлась.

И вновь Джон замер с открытым ртом, но Чарли захлопнула фотоальбом, встала и вышла из комнаты. Юноша остался, и, шагая по короткому коридору, ведущему в комнату отца, Чарли почти слышала, как мозг Джона мучительно пытается принять решение. Не дожидаясь приятеля, девушка подошла к шкафу. Ей хотелось поскорее избавиться от альбома, как будто закрой она его – и ее разум тут же вернулся бы к нормальному состоянию. Альбом не помещался на полке, и Чарли опустилась на колени, чтобы сначала повернуть его боком, а уже потом поставить стоймя, только бы втиснуть эту вещь на место, туда, где она должна находиться, выпустить ее из рук. Верхняя полка, похоже, успела прогнуться за то недолгое время, пока Чарли находилась в соседней комнате, и никак не возвращалась в исходное состояние, так что альбом не вставал на место.

С яростным криком Чарли изо всех сил налегла на альбом, злосчастная полка выгнулась дугой, и на девушку обрушилась масса бумаг и канцелярских папок. Чарли завопила, глядя на листы бумаги, белым ковром устилающие пол, и зарыдала. В следующий миг в комнату влетел Джон.

Он опустился на колени рядом с Чарли, быстро собрал и отодвинул часть бумаг, стараясь не порвать их. Наконец он осторожно положил руку девушке на плечо, и она не отстранилась. Тогда он притянул ее к себе и обнял, и Чарли обняла его в ответ, сжала так сильно, что наверняка сделала ему больно, но разжать руки не могла. Она зарыдала еще сильнее, словно слезы только и ждали, когда ее обнимут, дабы пролиться без помех. Минуты текли одна за другой, Джон гладил ее по голове, а Чарли плакала, содрогаясь всем телом, точно одержимая. Она не думала обо всем случившемся, в голове не осталось ни единого воспоминания, достойного скорби, ее разум словно заволокло туманом. Она ничего не чувствовала, она сама стала ничем, остались только рыдания. Мышцы лица болели от напряжения, грудь горела огнем, как будто вся накопившаяся в душе боль прорывалась наружу сквозь возведенные ее разумом стены; Чарли плакала и, казалось, будет плакать вечно.