Синклер Маккей – Знакомьтесь, Черчилль (страница 11)
Марш совмещал насыщенную жизнь эстета с важной ролью в самом административно-интеллектуальном сердце правительства; он работал не только с Черчиллем, но и с Асквитом. Однако их дружба с Уинстоном зародилась раньше, в благоухающих ароматами бальных залах лондонского света. «Остерегайтесь фешенебельного общества!» — умолял Марша философ Бертран Рассел. Однако тщетно.
Биограф Марша, Кристофер Хассал, писал следующее:
«Они с господином Черчиллем, встретившись на светском рауте, придумывали себе досуг: стояли вдвоем в пределах видимости входной двери бального зала и наблюдали за входящим дамами. Строкой из Марло “Не это ли лицо, что тысячи судов отправило в поход?” они оценивали красоту каждой новоприбывшей. “Двести судов, может, даже двести пятьдесят?” — осторожно предлагал один, глядя на оцениваемый объект. “Ни в коем случае, — отвечал второй. — Крытый сампан, максимум небольшая канонерка”. Среди немногих, кто набрал тысячу судов, по мнению обоих экспертов, были леди Диана Мэннерс и мисс Клементина Хозье, на которой впоследствии суждено было жениться господину Черчиллю».
Эдвард Марш оказался достаточно бесстрашным, чтобы последовать за молодым Черчиллем в Африку и заняться кровавым и очень опасным спортом. «Прежде чем отправиться с Уинстоном Черчиллем в конце 1907 года в африканский вояж, — вспоминал он позже, — я спросил миссис Патрик Кэмпбелл, что бы она сделала, узнав, что меня съел лев. Она призналась, что сначала рассмеялась бы, но потом ей было бы меня очень-очень жаль».
Марш писал, что он «сразу принял Африку». «Едва мы прибыли, — рассказывал потом Уинстон, — Эдди разделся донага и удалился в буш, откуда его можно было выманить только три раза в день обещаниями еды». Если это и было преувеличение, то совсем незначительное…
Однажды Черчилль и Марш, шагая по огромной равнине с видами вершин Килиманджаро вдали, натолкнулись на один из самых удивительных экземпляров местной дикой природы, «самку носорога, спавшую под одиноко стоящим деревом». Вот как это описывал Марш: «После поспешных консультаций и соответствующих маневров, позволявших сделать поправку на ветер, Уинстон выстрелил. Носорожиха вскочила и бросилась на нас, точнее, как мне показалось, на
Выстрел Уинстона оказался точным: с бедным животным было покончено. Оно рухнуло на землю.
Черчилль оценил реакцию Марша на экстремальную опасность довольно забавно. «Отношение Уинстона к любому случайному проявлению хладнокровия с моей стороны выражалось пословицей, которую он когда-то услышал от своей няни [миссис Эверест]: “Где нет смысла, там нет и чувства”».
Марш следовал за Черчиллем по разным важным кабинетным постам до 1915 года (о катастрофах этого периода мы скоро поговорим) и далее.
Некоторые высказывали предположение, что из-за ряда детских болезней Марш стал импотентом, и его ориентация проявлялась в основном в форме бурных платонических связей. Как бы там ни было, Черчилля никогда не волновала сексуальная ориентация других людей, что, возможно, объясняет его реакцию на более позднюю апокрифическую историю с членом Парламента, которого застукали
Влюбленный Черчилль, часть IV. Клементина Хозье, 1908 год
«Вы читали мою книгу?» — такими были первые слова, сказанные Черчиллем женщине, которой суждено было стать его женой. Книгой, о которой шла речь, была биография его отца. Клементина ответила, что нет, а он сказал, что отправит ей издание на следующий день симпатичным кебом.
Важную роль в браке Черчилля сыграл его друг и соратник Эдвард Марш: моментом зарождения романа стал довольно плотный обед в доме леди Сент-Хельер, подруги матери Черчилля. Среди приглашенных была Клементина, двадцатитрехлетняя дочь леди Бланш Хозье. Эта молодая женщина явно хорошо знала собственные запросы, когда дело доходило до предложений руки и сердца, как выгодных, так и не очень. Она была дважды помолвлена с сыном виконта Пиля — без продолжения, — и все усилия по сватовству, в результате которых она однажды оказалась практически в ловушке, посреди лабиринта из живой изгороди, с другим претендентом, лордом Бессборо (эту схему разработала ее мать), тоже ничего не дали.
Приглашение Клементины на тот обед было продиктовано банальным суеверием: ее попросили прийти, чтобы за столом не сидело тринадцать гостей. Да и Черчилль, пребывая в своем кабинете в Уайтхолле, не хотел туда идти. Но Марш строго сказал ему, что отказываться уже невежливо. Однако как только Черчилля усадили рядом с Клементиной, мгновенная вспышка влечения определила весь ход его дальнейшей жизни.
Описывая позже то, что станет началом самых прочных и трогательных отношений, еще одна подруга Черчилля отмечала потрясающую силу Клементины. «Я никогда не думала о ней в политическом контексте, но всегда как о королеве красоты в бальном зале, — вспоминала Вайолет Асквит. — До тех пор, пока она не вышла замуж за Уинстона, я и не знала о ее либеральном происхождении и традициях и, что еще важнее, о том, что для нее самой характерны мощные либеральные инстинкты. Вскоре я обнаружила, что она в самом деле от природы больший либерал, чем Уинстон, и это открытие принесло мне изрядное облегчение. Ведь в начале их семейной жизни ей довелось в полной мере разделить с ним тяготы его политической судьбы».
Тяготы эти были сродни недавним язвительным дебатам по поводу Брекзита; если предполагалось обсуждать такие болезненные вопросы, как, например, реформа палаты лордов (а либерал Черчилль весьма грубо высказывался о потомственных герцогах, наследующих политическую власть), молодоженов мистера и миссис Черчилль на такие званые обеды и ужины не приглашали, поскольку их взгляды считались неприемлемыми. Многие хозяйки салонов высшего общества внесли Черчилля в списки «неприкасаемых». Клементину много лет спустя спросили, было ли все это для нее трудным. «Я нисколько не возражала, — сказала она. — Это было так увлекательно; я чувствовала себя героиней и очень собой гордилась!»
Настоящие друзья вроде Вайолет Асквит оставались верными и преданными и потом описывали те события сквозь розовые очки ретроспективного взгляда. Какова была их немедленная реакция, когда они впервые узнали, что Черчилль сделал Клементине предложение?
Письма из замка Слэйнс. Вайолет Асквит, август 1908 года
Ходили слухи, что заявление Черчилля о намерении жениться на Клементине, сделанное Вайолет Асквит и ее семейству во время отпуска в Шотландии в 1908 году, привело к одному весьма любопытному эпизоду: Вайолет на несколько часов пропала где-то среди скал и дюн побережья Абердиншира. Ее нашли без сознания, и позже она заявила, что искала там какую-то потерянную ранее книгу. Не так давно кто-то высказал предположение, что это был саморазрушительный крик о помощи. Но письма, которыми Вайолет обменивалась с ее близкой подругой Венецией Стэнли (по совместительству любовницей ее отца), наталкивают на другую мысль.
Жизнь здесь невероятно энергичная и здоровая. Я занимаюсь греческим три часа в день… потом гольф с отцом на самых длинных и буйных дюнах Шотландии… потом я сижу… на самом краю скользких ракушечных скал…
Я только что услышала от Уинстона новость о его помолвке с Хозье и должна сказать: я гораздо больше рада за нее, чем мне жаль его. Как я часто говорила, жена будет значить для него не больше, чем декоративный буфет, а она нетребовательна, ее такой статус вполне устроит. Будет ли он в итоге недоволен тем, что она глупа, как сова, не знаю (такая опасность, без сомнения, существует), — но пока она, по крайней мере, отдохнет от шитья одежды для себя, а он, должно быть, все же немного в нее влюблен. Отец пророчит им обоим катастрофу (чур меня). Не уверена. Он никогда не желал жены-критика, жены-реформатора — хотя именно такая ему действительно нужна, — которая заполнит пробелы в его кругозоре и т. д. и удержит его от ошибок… я телеграфировала им обоим с мольбами приехать сюда (как он собирался) 17-го числа; разве не забавно? Отец относится к этому довольно холодно — и к У[инстону] вообще, а у Марго есть странная теория, что Клементина сумасшедшая! Она упорно за это предположение держится, несмотря на все мои заверения, что она здравомыслящая до зевоты.
Дорогая моя, ну как тебе не радоваться за Уинстона. Очень мне интересно, станет ли Клементина такой же кабинетно-министерской занудой, как Памела (Маккенна, жена политика Реджинальда. —
Кровь и пули. Осада Сидней-стрит, 1911 год
Теперь он занимает пост министра внутренних дел, хотя ему всего тридцать пять: рыжие волосы поредели, лицо раздалось, а глаза смотрят в линзу фотоаппарата с неослабевающим вызовом. На дворе 1910–1911 годы, и трудовой конфликт на угольной шахте в Тонипанди, Южный Уэльс, окончательно и бесповоротно обеспечил Черчиллю репутацию заклятого врага рабочего класса. Те события и сегодня помнят (неправомерно!) преимущественно как инцидент, когда Черчилль отправил правительственные войска стрелять по бастующим. Это не совсем так: войска действительно были приведены в боевую готовность, но все схватки рабочих (без пуль) велись с полицией. Хотя в одном более позднем столкновении в Лланелли[31] войска все же участвовали.