Синклер Маккей – Знакомьтесь, Черчилль (страница 13)
«Он на редкость красноречив», — говорила о Черчилле леди Оттолайн Моррелл. А между тем сам факт встречи этих двоих весьма примечателен: что могло привести Черчилля к богемным застольям группы «Блумсбери»? Леди Оттолайн (урожденная Кавендиш-Бентинк), аристократка, состоявшая в открытом браке, по слухам, стала источником вдохновения для Дэвида Лоуренса, автора скандального произведения «Любовник леди Чаттерлей» — из-за ее романа с молодым каменщиком по прозвищу Тигр. Она была своего рода ядром, вокруг которого вращалась значительная часть эдвардианского общества. Именно благодаря ее страсти к политике, истории и экономике — наряду с любовью к искусству — возник потрясающий социальный водоворот, в который входили такие выдающиеся и разные фигуры, как Томас Стернз Элиот, Дора Кэррингтон, Джон Мейнард Кейнс, Бертран Рассел (по слухам, ее очередной любовник) и Уинстон Черчилль (явно не любовник, даже по слухам).
Она была замужем за Филипом Морреллом, депутатом от Либеральной партии, чьи внебрачные связи привели к рождению нескольких детей на стороне, которых леди Оттолайн принимала и окружала заботой. К 1911 году яркая слава Черчилля — он тогда уже стал первым лордом Адмиралтейства — была для людей вроде четы Моррелл источником искреннего и огромного восхищения. Кроме того, после долгих периодов остракизма в былые годы осталось совсем мало светских обеденных салонов, в которые его не зазывали крайне настойчиво.
По словам биографа леди Оттолайн Миранды Сеймур, первая их встреча с Черчиллем прошла не слишком удачно:
«Среди гостей 18 мая присутствовали Вирджиния Стивен (позже более известная как писательница Вирджиния Вульф. —
Черчилль выглядел великолепно в своей парадной форме — он потом собирался на бал в Букингемский дворец — и с большим восхищением отозвался о гравюрах Пикассо, но Оттолайн вывела из себя догадка, что гость хочет говорить исключительно о политике: “[У него] вулканическая, сложная манера говорить, — отметила она, — его трудно слушать, во всяком случае, тяжело понять, что он на самом деле думает”. Как же она, должно быть, была удивлена, узнав впоследствии, что Черчилль, отзываясь о ней в беседе с ее другом Генри Джеймсом, выдвинул к ней точно такие же претензии».
При этом велика вероятность, что именно через леди Оттолайн Черчилль познакомился с новаторскими идеями экономиста Джона Мейнарда Кейнса, о котором мы подробнее поговорим чуть позже.
Мастер хитросплетений. У. Сомерсет Моэм, 1912 год
Будучи одним из самых заметных писателей Великобритании — хоть и автором романа, который он никому не мог порекомендовать, — Уинстон Черчилль всегда питал огромное уважение к людям с истинным талантом беллетриста. Этот энтузиазм был родом из детства: еще мальчиком он писал восторженные письма Х. Райдеру Хаггарду, автору таких ярких приключенческих романов с имперским флером, как «Копи царя Соломона» и «Она», где опасность неразрывно перемешивалась с восточной экзотикой. Одной из самых интригующих литературных дружеских связей Черчилля была дружба с чрезвычайно популярным писателем и драматургом У. Сомерсетом Моэмом, чьим самым известным произведением сегодня считается роман «Бремя страстей человеческих».
«Однажды я сказал Уинстону Черчиллю: “Если бы я не заикался, я мог бы пойти в политику; с моим талантом к языкам я вполне мог бы стать министром иностранных дел”. Он, взглянув на меня, хмыкнул. Вот я и стал писателем».
Сомерсет Моэм стал не только писателем, но и ненадолго еще и шпионом. Черчилля всегда привлекал шпионаж — он обожал разные коды и шифры. За долгие годы их дружбы именно шпионаж послужил причиной одного случая, когда их цели вступили в явную конфронтацию.
Моэм с Черчиллем были одногодками, и Моэм стал чрезвычайно успешным писателем и драматургом примерно в те же времена, когда Черчилль уверенно рос и креп на поприще политическом. Моэм изобрел современный жанр шпионского романа в том виде, в каком мы его знаем, причем, что примечательно, основываясь на личном опыте.
Моэм был завербован в 1915 году, во время Первой мировой войны, тогда совсем недавно созданной секретной разведывательной службой. В 1917 году его отправили в Россию, где начиналась революция. Благодаря упомянутому выше «таланту к языкам» он путешествовал из Владивостока в Санкт-Петербург, выполняя небольшие шпионские задания. Неизвестно, знал ли его друг Черчилль (они познакомились задолго до начала Первой мировой войны) точные детали тех событий на момент, когда они имели место; к 1917 году Черчилль вышел из состава военного кабинета и не имел доступа к внутренним кругам разведки.
Однако через несколько лет после войны (Черчилль к тому времени вернулся в правительство в качестве канцлера казначейства) Моэм написал серию рассказов с главным героем, шпионом по имени Эшенден. Большинству людей было невдомек, что эти художественные истории на самом деле безжалостно автобиографичны, что Эшенденом был сам Моэм. Черчилль же, конечно, это сразу понял, и подобное нарушение всех правил секретности, судя по всему, привело его в ужас.
Биограф Моэма Тед Морган пишет: «Сборник рассказов об Эшендене, по словам Моэма, “весьма правдивое описание моего опыта в годы войны, когда я был на секретной службе”, не должен был выйти еще десять лет, задерживаемый таинственными боссами [Моэма] из Министерства иностранных дел»; так объясняли издатели книги. По некоторым сведениям, в сборник изначально входил тридцать один рассказ, но, когда Моэм показал его Уинстону Черчиллю в черновом варианте, тот настоял, чтобы четырнадцать из них были изъяты, поскольку считал их публикацию нарушением Закона о государственной тайне».
Когда эти двое встретились впервые — незадолго до Первой мировой войны, — у Черчилля, сразу признавшего огромный интеллект и остроумие Моэма, возникло чувство дружеской настороженности. Вот что писал Морган:
«Моэм познакомился с Уинстоном Черчиллем в резиденции Сток-Корт… неподалеку было поле для гольфа, и они часто играли вместе после обеда, возвращаясь в дом для обильного чая, обычно плавно перетекавшего в роскошный официальный ужин. Однажды поздно вечером, когда дамы уже отправились спать, а мужчины, переодевшись в смокинги, обсуждали дела за бренди и сигарами, Моэм до глубины души потряс Черчилля своим поступком: некий молодой человек, чрезвычайно самодовольный, вполне смело разглагольствовал, неся, по мнению писателя, полную чушь, и Моэм вдруг вмешался и единственным предложением, остроумным, но разрушительным, заставил его замолчать. Все вокруг рассмеялись, а Черчилль на следующее утро подошел к Моэму, мирно читавшему воскресные газеты, и сказал: “Хочу заключить с тобой договор. Ты обещаешь никогда не шутить на мой счет, а я обещаю никогда не шутить над тобой”».
Знал ли Черчилль о скрытой гомосексуальности Моэма? В любом случае это никак не повлияло на их дружбу с Черчиллем, хотя другие общественные деятели того времени ни за что не стали бы связывать себя отношениями, которые могли привести к серьезному скандалу.
У Моэма была вилла на юге Франции, и Черчилль часто там гостил. Есть одна замечательная фотография: 1937 год, они в саду, а вместе с ними их общий друг Герберт Уэллс. В описаниях биографа вечерней жизни писателя находим еще одно косвенное подтверждение их дружеских отношений с Черчиллем — в дополнение к общей любви к роскоши. По словам Теда Моргана, «ужины в восемь были более формальным мероприятием. Моэм одевался на них в бархатный пиджак, черный галстук — и бархатные тапки с инициалами от “Пилз”, подарок Черчилля».
Отдаленные удары Биг-Бена. Дэвид Ллойд Джордж, 1914 год
Это был великий реформатор; человек, который в корне изменил систему госуправления, переведя ее с уровня школьного клуба на уровень истинного профессионализма. Он свято верил в способность государства облегчить страдания бедных. Какое-то время Дэвид Ллойд Джордж мог по праву считать себя политическим наставником Уинстона Черчилля, который был лет на десять моложе его. Безусловно, сорок лет их общения не могут не означать взаимной симпатии. И все же были вопросы, по которым эти две мощнейшие личности никак не могли сойтись. Ллойд Джордж был канцлером казначейства с 1908 по 1915 год. В 1911 году Черчилль занял пост первого лорда Адмиралтейства. И когда горизонт потемнел из-за надвигающейся грозы, их взгляды на грядущее кардинально разошлись…
Не только Марго Асквит считала реакцию Черчилля на начало войны холодной и бессердечной. Дэвид Ллойд Джордж — в 1916 году он станет премьер-министром Великобритании — сказал бывшему коллеге, что у Черчилля напрочь отсутствует сердечное воображение:
«Я никогда не забуду той ночи, 4 августа 1914 года, когда была объявлена война. Я ужинал в одиночестве. Около 22:30 меня вызвали к премьер-министру. В кабинете вместе с ним находились [министр внутренних дел Реджинальд] Маккенна и [министр иностранных дел сэр Эдвард] Грей. Все были настроены серьезно, в воздухе повисла тревога. Премьер-министр сказал: “Когда там пробьет полночь, у нас будет 11”. Мы все посмотрели на часы, и Грей заметил: “Пока еще не все кончено”. Далее премьер-министр сообщил, что нашей почтой перехвачена телеграмма от [немецкого дипломата и министра иностранных дел] Ягова, в которой говорилось, что [британский посол сэр Эдвард] Гошен в Берлине затребовал паспорта. Услышав это, я сказал: “Тогда все кончено”… И тут Биг-Бен пробил одиннадцать, как-то очень медленно: бум-бум-бум. После последнего удара мы сидели в полной тишине, я бы сказал, минут с десять. Потом в комнату, как молния, влетел Уинстон: лицо сияет, жесты отрывистые; слова сыплются, словно из рога изобилия. Он говорил, что собирается отправить телеграммы в Средиземное море! В Северное море! Бог знает куда еще. Было видно, что он по-настоящему счастлив. И у меня возникли сомнения, нормален ли подобный настрой накануне столь ужасной войны».