Синклер Маккей – Знакомьтесь, Черчилль (страница 10)
Тем не менее в, казалось бы, твердых как алмаз империалистических убеждениях Черчилля время от времени случались яркие аномалии. Один из первых таких случаев касался шокирующего и варварского происшествия в Амритсаре в апреле 1919 года, когда генерал Дайер открыл огонь по толпе беззащитных индусов. Около четырех сотен человек были убиты на месте, еще около тысячи тяжело ранены. В парламенте на скамьях тори нашлись люди, которые считали, что Дайера не следует осуждать и генерал поступил правильно, ведь это побоище было спровоцировано индусами.
Учитывая, мягко говоря, странные взгляды Черчилля на этих «туземцев», можно быть ожидать, что он тоже встанет на защиту Дайера. Но нет. «Однако если рассуждать о трудностях генерала Дайера… то нельзя не отметить один потрясающе очевидный факт, — заявил Черчилль в палате представителей. — Я имею в виду убийство почти четырех сотен человек и ранение, вероятно, еще раза в три-четыре большего числа… Мне представляется, что этот эпизод не имеет прецедентов и параллелей в современной истории Британской империи. Это событие совершенно иного порядка, чем любое из ряда тех трагедий, которые случаются при столкновении войск с гражданским населением. Оно из ряда вон выходящее, чудовищное, событие в исключительной и зловещей изоляции от других».
Та речь в парламенте многих удивила. Между тем она многое говорит об истинных взглядах Черчилля на роль империи и применение силы и в некотором смысле отсылает нас к осуждению им генерала Китченера после сражения при Омдурмане.
«Люди, поднимающие оружие против государства, должны ожидать, что по ним в любой момент могут начать стрелять, — сказал Черчилль. — Но безоружная толпа находится в совершенно иной позиции, чем вооруженная. В Амритсаре толпа не была вооружена и ни на кого не нападала».
Говорят, генерал Дайер не соглашался с этим, утверждая, что ему противостояла «революционная армия». Но что делает армию армией? «Конечно же, тот факт, что она вооружена. А те люди были
Конечно, легко вести подобные разговоры «в безопасной и комфортной Англии», продолжал Черчилль. И совсем другое дело, когда перед тобой стоит «воинственная толпа… и все вокруг дрожит от возбуждения… И тем не менее это хорошие инструкции и верные, простые вопросы, и я считаю, что требовать от наших офицеров наблюдательности и их соблюдения — это не так уж и много. Ведь они привыкли выполнять и куда более сложные задачи».
Крайне патерналистская точка зрения, однако под империалистическими взглядами Черчилля явно скрывалась человечность. «Безусловно, мы можем ввести один общий запрет. Речь о том, что называется “террором”. Под этим я имею в виду великую резню толпы с намерением запугать не только остальных в ней, но и весь регион, а то и страну. Мы не можем признать эту доктрину ни в какой ее форме. Террор — лекарство, неизвестное в британской фармакопее».
Слушавшие Черчилля депутаты в палате представителей пытались время от времени выразить свое недовольство, но он продолжал: «Правительства, захватившие власть путем насилия и узурпации, часто прибегают к террору в отчаянных попытках удержать украденное, но августейшая и почтенная структура Британской империи, где власть переходит из поколения в поколение законным способом, в таком подспорье не нуждается». Амритсар, сказал он, должен напомнить нам слова Маколея о «самом страшном из всех зрелищ — мощи цивилизации без милосердия».
«Господство Британии в Индии или где-либо еще никогда не зиждилось на физической силе, и, если бы мы применили ее, это было бы фатально для империи, — заключил Черчилль. — Британский подход… всегда означал и подразумевал тесное и эффективное сотрудничество с народом другой страны. Это было нашей целью в каждой части Британской империи, и нигде мы не достигли такого успеха, как в Индии, принцы которой тратили свои сокровища на наше дело, а храбрые солдаты сражались бок о бок с нашими. В Индии умный и одаренный народ, которой сотрудничает сейчас с нами во всех сферах государственного управления и промышленности».
Ганди, безусловно, мог бы без труда указать на главный изъян в этом романтическом в
Черчилль же, наоборот, всегда верил, что ему и его бывшим сослуживцам удалось сделать эту часть мира гораздо лучше. И все же, несмотря на непозволительную риторику Черчилля, между ним и Ганди случались короткие, но очень яркие вспышки взаимного уважения.
По словам историка Ричарда Лэнгворта, в 1935 году Ганди сказал: «Я с добром вспоминаю господина Черчилля в дни, когда он работал в Министерстве по делам колоний, и, как бы там ни было, с тех пор я придерживаюсь мнения, что на его сочувствие и добрую волю всегда можно рассчитывать».
Ганди сказал это своему главному помощнику Ганшьяму Дас Бирле, который обедал с Черчиллем в Чартвелл-хаусе после принятия в августе 1935 года Закона о правительстве Индии — шага к независимости этой страны. Черчилль тогда выступал против этого законопроекта «и сделал несколько довольно резких замечаний». Однако за обедом с Бирлой он был более великодушен. «Мистер Ганди очень вырос в моих глазах после того, как вступился за неприкасаемых (низшая каста в Индии. —
В ответ на это Бирла спросил его: «А каков ваш критерий успеха?» — и Черчилль ответил: «Улучшение положения масс… Меня не волнует, насколько лояльным Великобритании вы будете. Я не против образования, но дайте народу больше масла… Сделайте каждого земледельца хозяином своей земли. Обеспечьте каждую деревню хорошим быком… Передайте господину Ганди, чтобы он по максимуму использовал предложенные вам полномочия и добился успеха».
Влюбленный Черчилль, часть III. Этель Бэрримор, 1906 год
Возможно, он стал метеором на политических небесах, зато она происходила из блестящей династии: актриса Этель Бэрримор — сестра актеров Джона и Лайонела — была сердцем знаменитой театральной семьи, покорившей США и Британию. И когда она ходила по театральным подмосткам в Лондоне, Черчилль обнаружил, что его безудержно тянет к двери на эту сцену…
Этель Бэрримор считается одной из театральных сенсаций того времени: красивая, гипнотическая, с мощным талантом притягивать аудиторию и управлять ею. Говорят, именно в ресторане гостиницы «Кларидж» после спектаклей Черчилль некоторое время осаждал ее поздними букетами.
Надо сказать, в своем увлечении театром он был весьма постоянен: ходили слухи, что в молодые годы Уильям активно ухаживал за одной из «Веселых девчонок», танцовщицей из театра «Эмпайр». (Впоследствии она рассказывала друзьям, что он всю ночь, «до самого рассвета говорил о себе любимом».) Но, в отличие от простой танцовщицы, Этель Бэрримор была аристократкой — королевой — актерского ремесла.
Говорят, в один из тех пьянящих вечеров в «Кларидже» Черчилль сделал Бэрримор предложение. Однако мудрая женщина прекрасно осознавала величие его славы, и это отчасти стало камнем преткновения. Как она выразилась, ей «не справиться с великим миром политики». Возможно, это и так; возможно, театральность этого мира чересчур даже для нее, великой актрисы.
Его лучший друг. Эдвард Марш, 1907 год
Один из величайших навыков, которым должен обладать любой высокопоставленный политик в своих перемещениях по гулким коридорам Уайтхолла и огромным величественным кабинетам, — способность вдохновлять всех государственных и гражданских служащих вокруг себя: не только разрабатывать новые законопроекты и реформы, но и вселять энтузиазм в каждое сердце, чтобы законопроекты прошли через парламент и действительно стали законами. Говорят, Черчилль, будучи молодым министром, обладал этим даром.
Однако в равной степени каждый высокопоставленный политик оказался бы в тупике и погряз в бланманже формальностей, не будь рядом лучших умов современности. Черчиллю чрезвычайно повезло столкнуться с таким умом — это был великий эрудит, которому суждено было трудиться рука об руку с ним много лет и вдобавок лучше познакомить его с богемной стороной жизни.
«Я часто корю себя за свой иммунитет к жажде крови, — легкомысленно писал Эдвард Марш. — Однако Уинстон и слышать не захотел бы о том, чтобы дать мне винтовку, ведь
Гомосексуальность считалась незаконной на протяжении всей жизни Черчилля, но в те времена существовали «убежденные холостяки» и женщины, которые жили вместе как «сестры». Уинстон Черчилль никогда не показывал своего отношения к этому вопросу. Один из его самых доверенных чиновников — Эдвард Марш, который станет его большим другом и частым гостем в Чартвелл-хаусе, — не вспоминал ничего плохого о времени, проведенном с ним, начиная с эдвардианской эпохи и заканчивая Первой мировой войной и позже.
Эдвард Марш был спонсором и сооснователем так называемых георгианцев[26]; именно он спланировал первую и единственную встречу Зигфрида Сассуна и Руперта Брука. Это был выдающийся литератор-переводчик с острым чутьем на все лучшее в авангардном искусстве. А еще он стал близким другом композитора Айвора Новелло, которого ввел в круг общения Черчилля.