Синекдоха – Гроб Энди и Лейли (страница 4)
Он чувствовал горечь кофе в горле.
Он чувствовал липкие пальцы.
Он чувствовал, что жив.
– Ты всё подготовила? – спросил он.
– Я всегда готова, – ответила она.
Через полчаса придёт Нина.
Через час – ящик захлопнется.
А позже – наступит тишина.
А потом…
Потом она назовёт его по-другому.
Но пока – утро.
И красные цветы остались позади, у школы.
Здесь же – бетон, железо, ржавчина.
И пустой ящик.
Ждущий.
Открытый.
Почти как рот.
Сам город был отвратителен.
Он не был ни трагически-печальным, ни романтически-убогим – он был вульгарно мерзким, как блевота, смешанная с бензином, как чипсы, брошенные в уличную лужу.
Грязь здесь не начиналась и не заканчивалась – она была всюду, как атмосфера, как влажность, как вездесущий грибок. Она впитывалась в обувь, в волосы, в воздух.
Лавочки с дешёвой едой жарили что-то кислое, маслянистое, пересоленное.
Запах варёных сосисок, пережаренных куриных шкурок и гнилых помидоров висел в воздухе, будто чужое дыхание, скопившееся в лёгких города.
Из подворотен тянуло плесенью.
Мусорные баки были полны, а вокруг них – вторые, неофициальные горки из упаковок, клеёнок, кусков серого картона.
Но Эшли не чувствовала ничего.
Ни вони, ни липкости, ни перегара, ни выхлопов, оседающих серым осадком на ресницах.
Для неё всё это было нейтральным фоном, как шелест бумаги.
Она шла по городу, как по собственной комнате – будто бы весь этот бетон, грязь и смог – это продолжение её тела.
В руке у неё – алюминиевая банка с холодным кофе. В другой – шоколадный батончик.
Она пила, жевала, жевала, пила, не останавливаясь, не запинаясь.
Сладкое текло по пальцам, пачкало куртку.
Она лишь облизывала пальцы, не вытирая их.
На губе – след от шоколада. Она не замечала.
Её колени были в свежих и заживших ссадинах.
На одной – чёрно-фиолетовый синяк, затянутый белой коркой. На другой – старая тонкая корка, чуть отслоившаяся по краям.
Кожа на локтях чуть шершавая.
Она двигалась с той странной кошачьей лёгкостью, что бывает у девочек, много дерущихся, но не признающих боли.
Иногда она делала прыжок на бордюр. Иногда шла по узкому бортику вдоль стены, балансируя, как будто это всё ещё игра.
Иногда пинала жестяную банку.
– Смотри, – сказала она вдруг, – похоже, будто улицы вздыхают.
Эндрю молчал.
– Правда, слышишь? Гудит – как будто город вздыхает. Как толстяк, которому душно в рубашке.
Она засмеялась, с набитым ртом.
– Господи, он такой уродливый, этот город. Я его обожаю.
Эндрю плёлся сзади.
Шёл, опустив плечи, чувствуя, как кофейный жар внутри тела перерастает в слабость.
Он не ел.
Он не хотел есть.
От запахов его слегка подташнивало. И не только от еды.
От своей роли.
Он шёл и смотрел на то, как сестра весело чавкает, обходит лужи, прыгает через выбоины.
Она жила моментом – он жевал мысли.
Он пытался понять, где именно он мог бы повернуть назад.
Он искал в себе запоздалое «нет», как ищут в карманах забытые деньги, зная, что там ничего нет.
Старик, продававший сигареты у метро, крикнул им вслед:
– Эй, девочка, ты как будто с войны пришла!
Эшли обернулась, усмехнулась, показала ему средний палец – без злобы, почти весело.
– Так и есть, дед, – крикнула она. – Только ещё не ушла.
Старик что-то буркнул, но она уже повернулась обратно.
В её походке было нечто победное, как у человека, который знает, что весь этот город ей ничего не может сделать.
Её никто здесь не любил, но она шла по улицам, как хозяйка скотобойни, где ей же и работать.
Эндрю не смеялся.
Он чувствовал, как город будто капает на него.
Не дождём, не грязью – а виной.
Он смотрел на витрины с закопчённым стеклом, на лужи с окурками, на облезлые афиши старых фильмов, на треснувший асфальт – и всё казалось ему свидетелем.