Синекдоха – Гроб Энди и Лейли (страница 2)
Он глянул на сестру. Та дремала с приоткрытым ртом, на щеке – отпечаток от собственных пальцев.
Он переключил канал. Тихо. Почти беззвучно.
Конспирологическое шоу: человек в дешёвом костюме рассказывает про эксперименты на людях.
Переключил.
Фильм ужасов: женщина с вырезанными глазами ползёт по полу, зовёт кого-то.
Переключил.
Супружеская драма: мужчина орёт на жену за пересоленный суп. Она плачет и кидает в него тарелку.
Он остановился.
Суп, ор. Тарелка.
Он жевал. Он жевал, как будто ел не еду, а звук ссоры.
Как будто это был способ справиться с тем, что завтра он позовёт Нину на завод.
Он ел, как будто пытался удержать во рту другой вкус – не слов Эшли, не взгляда Нины, не своей тишины, когда надо было сказать «нет».
Он ел и жевал, и глотал, пока лицо горело, а глаза щипало. Не от слёз – от газировки. Наверное.
Телевизор продолжал говорить. Там снова была ссора.
Жена в кадре дрожала, муж рвал на себе рубашку, как будто хотел быть чудовищем.
Эндрю смотрел.
Он думал: они оба правы.
Часы на кухне тикали.
Прошла полночь. Мать не вернулась – ночная смена. Утром придёт, уставшая и пахнущая чужой кожей – резина, духи, сигареты. Отец… Отец, наверное, в дороге. Или просто не здесь. Он всегда как будто «не здесь», даже если сидел в той же комнате.
Двери их дома были как в сказках – если через них уходишь, тебя вроде как нет, даже если ты в соседней комнате.
Так и жили.
На кухонном столе осталась открытая банка с тунцом.
Рядом – грязная ложка и надкусанный ломоть хлеба.
Пакет с чипсами сполз на пол.
Кружка с остывшим чаем.
Капли жира на столешнице, застывшие в виде карт островов.
Мир Эндрю был устроен из остатков и оберток. Из мусора и отложенных решений.
Он снова пошёл в комнату.
Эшли уже спала. Свернувшись на своей кровати, прижавшись к подушке, как ребёнок. Её волосы были в беспорядке. На подбородке – крошка. Одеяло съехало. Он хотел накрыть её, но не стал.
Он включил телевизор на минимум – лишь чтобы мерцание заполняло тишину.
На экране мужчина плакал в душевой кабине. Потом начал смеяться.
Эндрю лёг, не раздеваясь.
Он смотрел в потолок.
Там ничего не было – ни трещин, ни теней. Просто белый.
Он закрыл глаза.
Он увидел алые цветы.
Те самые. Из школьного двора.
Они росли вокруг завода.
Они росли между ног Нины.
Они росли на ладонях Эшли.
Они росли у него в горле.
Он хотел проснуться – но ведь он не спал.
Он просто ждал.
Завтра он позовёт её. Скажет: «Пошли со мной. Там будет весело».
Он скажет, и она пойдёт.
А потом… потом будет Эшли.
И наконец позволил себе уснуть.
С комком сахара на языке.
…Кофе в турке закипал неравномерно. Он поднимался, шипел, потом оседал.
Эндрю смотрел, как пена слегка выливается через край, и не убирал турку с огня.
Пусть сбежит. Пусть запачкает плиту. Пусть мать потом ворчит. Ему было всё равно. Он хотел только, чтобы кофе был очень крепким.
Таким крепким, чтобы прожечь дырку в животе. Чтобы оставить ожог на сердце.
Он пил.
Одна чашка. Другая. Ещё.
Горечь обжигала язык. Кислота разъедала желудок. Сердце начинало трепетать в груди, как пойманная птица.
Он дрожал. Но не от страха.
Он хотел верить, что это просто кофеин. Просто кофе. Не совесть. Не паника.
Телефон лежал на кухонном столе, старенький, с грязноватым проводом.
Он набрал номер Нины, едва не уронив трубку.
Гудки.
Один. Второй.
На третьем она ответила.
– Привет! – весело. Слишком весело.
– Привет, – сказал он, стараясь звучать бодро.
Он выдавливал из себя улыбку, которую она не могла видеть. Это была ложь для самого себя.