Син Мета – Игл и змей (страница 3)

Обещания он выполнял всегда. В лесу пылал лагерь партизан Орзока. Чудовищная ухмылка растянулась на худощавом лице одного из лидеров освобождения, как они себя называли. Ублюдок, раненный в ногу, извивался словно змея под ногами Третьего и начал было рассказывать про то, как блондинка была нежна в постели, но в гневе офицер перестал слышать его, наоборот он старался заставить замолчать подонка. Навсегда. Кулаки без остановки крошили череп. Удар за ударом, и ухмылка сползла с его лица. Удар за ударом, и от лица не осталось ничего. Удар за ударом, и всхлипы прекратились. Удар за ударом, и Третьего отдернул подчиненный, который чуть не получил в живот. Оказалось, что майор пропал на десять минут. Стерев алую пленку с глаз, юноша ощутил безмерную усталость, опустошенность и боль вывихнутой кисти, но даже она не могла сравниться с остротой влаги на глазах – каплями пота…

После самовольной вылазки майора подвергли дисциплинарным взысканиям, но в лагере хранились важные документы, переписки, которые привели к краху других ячеек, за что Третьего не отправили под трибунал за смерти подчиненных, но сослали в гарнизон посольства в Озораке, дабы генерал Рюс снова выбил юношескую дурь, как позже ему по секрету сообщил посол…

Глава 5.

В соседних с Пятой камерах были и другие заключенные, но они отказывались говорить с ней потому, что за каждое слово платились пальцем. Одиночество цеплялось в ее вены, а клетки находились, похоже, ближе к оживленному порту: девушка порой слышала приглушенный смех и пустые разговоры о погоде, которые приносили через трещины в земле капли – они были единственным спасением от жажды. Девушку несколько раз выводили лишь для того, чтобы она возжелала вернуться: боль от физических и психических пыток затмевала разум, но только на пятый или шестой, сложно было сосчитать, она перестала чувствовать, наблюдая как тени омерзительно глумились над ней.

Когда Пятая надоела одноглазому, дверь клетки стала реже скрипеть: уже только для того, чтобы бросили баланду, ведь «мертвые стоят дешевле». В очередной раз петли решетки завыли, но позади тюремщика послышалось крики, треск и выстрелы, он бросился проверять, что случилось, даже не заперев дверь – девушка не решилась выходить. Не решилась и когда труп надзирателя скатился по лестнице, и какие-то пыльные люди забежали внутрь, открывая прочие камеры. Мужчина с сединой, покрывавшей только часть макушки, подбадривал, заверял, что им никто не причинит вреда – никто не ступил за порог, пока этого не сделала Пятая. Скользкие от крови руки поддержали ее и вывели на свет, очистивший сухие глаза знойным пламенем.

После из подвала вытащили других, которые сопротивлялись, но были слишком голодными, чтобы препятствовать. Полуседой мужчина представился Альфредом и попросил проследовать за ним, учтивость голоса с опасной ноткой заставила повиноваться всех.

Они прошли через ворота в просторный двор, где стояло ещё больше охраны. Альфред скрылся в самом хорошо сохранившемся доме, а после вышел оттуда позади статного мужчины. Принц! Пятая поняла это до того, как он представился, и вовсе не потому, что движения Альфреда, казавшегося раньше вершиной властности, были скованными в покорности. Она поняла, взглянув в позолоченные глаза, на чьих сферах вихрями неслись облака, вид которых девушка едва могла вспомнить. Она поняла по безупречной осанке и отточенному стальному плечу, которое выказывалось из-под одеяния не достойного Принца. В его тени стоял отец и ожидал, пока небесный закончит речь вербовки. Сладкий голос отбивал низменные запахи, царствие которых презирал в своем замке.

Когда он закончил, Пятая почувствовала, что лишилась чего-то, что невозможно будет познать и прочувствовать вновь. Но девушка была благословлена новым: Принц посмотрел прямо ей в глаза, когда отец обратился к нему. Вздох окаменел и грудь до боли сдавило. Это подбежавший родитель заключил в объятья, и она обмякла в строгих руках, закрыв глаза.

Очнулась она в своей кровати, а голые доски без матраса казались вершиной блаженства. Отец спал рядом с ней на стуле и подскочил, будто почувствовав пробуждение девушки. Грязные руки коснулись ее, но она отодвинулась и натянула на себя одеяло. Мужчина подал мяса, которого не мог позволить себе с десяток лет кряду, но Пятой было тошно смотреть на него, смотреть на мир, схлопнувшийся до границ их безмерно унылой ночлежки. И ей казалось, что дело было отнюдь не только в уходе света Принца…

После того происшествия отца лихорадило. Через несколько дней кожа больше походила на мел, он терял в весе, а спустя время начал кашлять кровью. Это переменило мужчину к худшему: стал чаще упрекать дочь в неосторожности, дурости; стал чаще спьяну распускать руки, прибегая к помощи плети. Но выгоревшими глазами Пятая видела, как папа угасает, и это пугало ее…

Глава 6.

После шума в одной из нор Синдиката по цепочке весть дошла и до других. Главы багровых повязок решили вступить в переговоры о разделе зон влияния и согласовали встречу с Принцем на нейтральной территории.

Две стенки выстроились на одной из пустых улиц близ границ Верхнего Города. Здесь численность населения уже значительно падала, и случайный зевака вряд ли попал бы под перекрестный огонь, если бы переговоры провалились бы. Атаманы шайки не сильно отличались от своих прислужников, разве что вычурные золотые цепи выдавали их.

Они предлагали поделить нижний город поровну. Тринадцатый, конечно же, догадывался, и, конечно же, знал, что на уступки они не пойдут, и, скорее всего, среди «переговорщиков» вовсе не было важных шишек. И дюжина головорезов, пытавшаяся напасть со спины на его «переговорщиков», позволила убедиться в этом. Он положил одного из обходящих сгустком эймы в затылок, и рядом раздалось еще несколько десятков выстрелов, но никто не ожидал, что в ответ полетит не свинец…

Под конец перестрелки презренные перевязали раненых и унесли погибшего, а Принц осмотрел оружие противников: с маркировкой той самой фабрики, где использовали почти бесплатный детский труд. К нему из переулка вышло в два раза больше слуг, чем заходило с этой стороны. Они успешно взяли в плен несколько багровых «дипломатов» и вынесли также всего лишь одного погибшего: прискорбно, но без жертв никуда.

После краткого допроса, бандиты подтвердили опасения Тринадцатого: толстяк поставлял оружие и тем, и другим, стараясь извлечь выгоду даже из смертей его людей. Если бы у врагов были бы пороховые пушки – никто бы не погиб…

Солнце застыло в зените, когда Принц прибыл к мануфактуре с частью боеспособных воинов. Подходы были усеяны трупами как пешек Синдиката, так и презренными. К счастью, Тринадцатый предусмотрительно укрепил охрану, поэтому атаку удалось отбить. Он приказал своему отряду позаботиться о раненых и убрать тела, а сам поднялся в кабинет под испуганные взгляды детей.

Мужчина безрассудно выбил дверь ногой, и застал свинью спешно собиравшей вещи. Она потянулась за пистолетом, но выстрел эймы проплавил плечо. Бизнесмен повалился, покатился по своему драгоценному ковру, измазывая выделениями. Принц подошел и добил бизнесмена точным выстрелом в лоб. Пуля пробила череп, вывалив мозг. О чем гаденыш думал?

Повисла гробовая тишина: визги прекратились, станки не трещали, но раздался скромный вздох из угла. Прежний парнишка наблюдал за происходящим, прикрывая уже новые синяки. На лице ребенка не дрогнул даже один мускул: то ли был привыкшим к крови, то ли от природы безэмоциональным, но так или иначе он мог бы пригодиться. Тринадцатый кивком пригласил проследовать за ним и, не оглядываясь, спустился в цех.

Дети заинтересованно выглядывали из-за верстаков. Принц оповестил, что они могут идти по домам, но предложил работать на него за большую плату, а затем отправился в свое убежище вместе с подростком. Позже тот рассказал, что его продала овдовевшая с началом войны мать еще в совсем малом детстве. Даже имени своего он не помнил…

…

Война закончилась. Прошли годы. И зажатый подросток стал серьезным воином, которого назвали Люпусом. Тринадцатый лично занимался обучением – в эти минуты он ощущал себя ближе к отцу; и всем сердцем радовался, когда парень в поединке едва не одолел его не хитростью, но силой, однако мастерство Принца все же одержало верх.

После того занятия они сидели на покосившейся лавочке и болтали, просто и беззаботно, о преданиях, героях и злодеях, оборотнях. Было приятно иметь кого-то, кому можно было доверять помимо Альфреда. И тем удивительнее, что им стал обычный оборванец. Возможно, даже среди черни попадаются самородки, возможно, жизни в достатке достойны и презренные, достойны возможности развивать таланты, чтобы вернуть величие Орзоку.

Тринадцатый снял фамильный перстень, надел ученику на мизинец – единственный палец достаточно тонкий – и предложил быть отныне претором, верным спутником и стражем, на что получил одобрительный кивок и улыбку, столь редко появляющуюся на его лице.

Ночью они с горсткой бойцов вломились в резиденцию, принадлежащую Принцу по праву крови, которой, к слову, в тот день было пролито не так много. В доме не оказалось члена совета, а все комнаты были покрыты пылью и пустовали – вся мебель была вынесена подчистую. Зато в подвал, видимо, тоже никто долгое время не заглядывал. Там стояла заветная статуя орла, и Тринадцатый доверил Люпусу честь просунуть в клюв руку. Птица сложила крылья, открыв лестницу, в конце которой была спрятана комната, забитая золотом, алмазами, аметистами – она сверкала разными цветами, ласкающими взгляд. А истинной жемчужиной было подобие алтаря в центре: молящаяся фигура держала позолоченный кинжал с нефритовым глазом на рукояти, а лезвие украшали разводы морской волны…