Симона Вилар – Замок на скале (страница 17)

– Пусть ваша милость простит нас за столь бесцеремонное вторжение, но шут Паколет утверждает, что мои дети проникли в вашу башню.

– Пробрались, пробрались, – зазвенел бубенцами карлик. – И юная леди, и маленький лорд. Паколет видел, как они…

Баронесса дернула его за ухо, заставив умолкнуть.

– Простите, милорд. Мои дети сгорают от нетерпения познакомиться с раненым гостем Нейуорта. Их не пускали в башню, так как вы нездоровы, но это еще больше разожгло их любопытство. Боюсь, они могут вас побеспокоить, хотя ваш же оруженосец утверждает, что здесь никого не было, и поэтому я прошу простить меня, если нарушила ваш сон.

Какой голос! Низкий, чарующий, с легкой хрипотцой, словно таящей сдержанную страстность… Генри поймал себя на том, что снова не сводит глаз с ее губ.

– Будьте милосердны, миледи! Вам не за что просить прощения. Это ваши владения, и именно я должен извиниться за то, что доставил вам столько хлопот и волнений своим неожиданным появлением.

Она улыбнулась одними уголками губ и снова осведомилась о детях. Нелепейшая ситуация. Бекингему вовсе не хотелось предавать своих маленьких приятелей, но и солгать он не мог.

– Ваши дети очаровательны, баронесса, – сказал он, зная, что ни одно материнское сердце не устоит против такой похвалы. – Я провел с ними чудесное утро, они даже развели для меня огонь в камине, согрев комнату, так что ни о каком беспокойстве не может быть и речи. И если вы обещаете, что не будете с ними чрезмерно строги, я укажу, где они могут скрываться.

Леди Майсгрейв снова улыбнулась. У нее был строгий взгляд, но от улыбки на щеках возникли этакие лукавые ямочки.

– Кажется, я уже сама догадываюсь, где они нашли убежище.

И она постучала по резной консоли ложа герцога.

Все было тихо, но, когда шут упал на четвереньки и начал визгливо лаять, заглядывая под кровать, послышалась возня и показались сначала Дэвид, а затем и его сестра.

Мальчик замахнулся на шута:

– Гнусный предатель! Я велю тебя ежедневно пороть, когда вырасту.

Кэтрин немедленно начала оправдываться:

– Мы просто хотели украсить эту комнату к Новому году остролистом и зашли взглянуть, сколько веточек принести.

При этом она оглянулась на герцога и лукаво подмигнула, приглашая в союзники. Дэвид начал было что-то толковать про меч и в конце концов, перебравшись через герцога на другую сторону кровати, взялся поднимать оружие. Леди Майсгрейв пришла в ужас от поведения сына и дочери и, торопливо извинившись, поспешила увести детей. Но Генри эта сцена позабавила, он пришел в отличное расположение духа, и даже болезненная слабость, казалось, отступила.

С этого дня здоровье герцога пошло на поправку. К нему вернулся аппетит, жар спал, с каждым часом прибывали силы. Вскоре он уже начал вставать, хотя пользовавший его священник, отец Мартин, советовал ему провести в постели еще день-другой. Но Генри категорически возражал. Мало того что ему пришлось быть прикованным к постели все рождественские и новогодние празднества, но он чувствовал себя вдвойне униженным, когда за ним, словно за больным младенцем, ухаживала леди Майсгрейв. Конечно, в рыцарских романах, которыми он некогда зачитывался, прекрасные дамы также ухаживали за ранеными рыцарями. Изольда, Элейна, Лионесса – все они лечили израненных воинов, а затем воспламенялись любовью к ним. Но разница состояла в том, что их рыцари получали свои раны в поединках, а отнюдь не были простужены и не страдали болезнью легких, как объяснил Генри явившийся вскоре проведать его капеллан Нейуорта отец Мартин.

Это был необычный монах – крепкий и плечистый настолько, что Генри готов был биться об заклад, что он умеет владеть оружием не хуже, чем кропить святой водицей.

– Это вы говорили на латыни, когда у меня был жар? – осведомился герцог, пока капеллан осматривал его ногу. Раны, так мучившие герцога в дороге, теперь казались ему едва ли не случайными царапинами, и он почти готов был пожалеть, что Дугласы не изранили его сильнее.

Монах внимательно взглянул на своего пациента. У отца Мартина были проницательные темные глаза и темно-русые с проседью волосы. Он носил черную рясу братьев бенедиктинцев, но тонзуру давно не брил, и его слегка вьющиеся длинные волосы почти достигали плеч.

– Да, сын мой, это был я. В то время болезнь теснилась в ваших легких, наполняя тело жаром и холодом, а к этому присоединилась еще и лихорадка от ран.

– Вы, оказывается, ученый человек, святой отец, – заметил Генри. – Ваши познания в медицине и в латыни говорят сами за себя. Видимо, вы не всегда жили в этом диком краю?

– Это так. Я долго состоял при одном из монастырей в Кенте. В Нейуорте же я всего около четырех лет. Как раз столько, сколько исполнится Дэвиду Майсгрейву.

Он ловко наложил повязку, сказав, что если так пойдет и дальше, то вскоре герцогу не потребуется его помощь. После чего напоил Генри каким-то отваром, от которого герцога бросило в пот, и вскоре пришлось менять ставшую совсем мокрой рубаху и простыни.

– Какого дьявола, святой отец! – бранился Бекингем. – Я и без этого иду на поправку.

Но священник не обратил внимания на его ворчание.

– Вы будете пить потогонное, пока у вас не изменится цвет мокроты. Леди Анна в этом со мной совершенно согласна.

– Леди Анна, – пробормотал герцог. – Как я могу говорить с благородной дамой, когда я совершенно мокрый и покрыт щетиной, словно боров. Я рыцарь или жалкий бродяга, в конце концов?

Отец Мартин снова протянул Генри глиняную чашку с питьем.

– Для нее вы всего лишь страждущий, не более того. – Он замолчал и усмехнулся: – Именно поэтому не стоит больше говорить с ней о поцелуях. Здесь не Камелот[38], дорогой сэр рыцарь из Уэльса, и в Нейуорте вряд ли будут верно поняты ваши куртуазные манеры.

Бекингем осекся и сердито уставился на священника. Что может этот бенедиктинец понимать в обычаях двора?

С сэром Филипом Майсгрейвом Бекингем познакомился в последний день уходящего года. Барон поднялся к нему в башню как раз тогда, когда Ральф Баннастер брил своего господина. Генри отослал оруженосца и наспех вытер лицо полотенцем. Он был несколько обескуражен, ибо перед ним предстал не дикий разбойник, а прекрасно одетый вельможа, настоящий рыцарь, статный и атлетически сложенный, с копной пышных, ниспадающих до плеч светло-русых волос, небольшой аккуратно подстриженной бородой и яркими синими глазами. Майсгрейв был учтив, как настоящий придворный, говорил неторопливо и вскоре куда более подробно, чем ранее Ральф, посвятил герцога в то, как обстояли дела с Дугласами. Они долго беседовали, и Генри невольно поддался обаянию Майсгрейва.

– Знаете ли, сэр Филип, я представлял вас совсем иным. Этаким берсерком[39] былых времен, который только и помышляет о том, как бы разрушить мир на англо-шотландском порубежье.

Барон улыбнулся. У него была открытая, ясная улыбка, хотя, и улыбаясь, он оставался сдержан и суховат.

– Я знаю, что обо мне сложилось такое мнение. В этом есть и моя вина. Раньше я жил, всецело посвятив себя мести за гибель отца, которого убили соседи из-за Твида, и, кажется, весьма преуспел на этом пути. Однако я уже давно отказался от набегов и занимаюсь лишь охраной рубежей. Тем не менее прежняя слава закрепилась за мной.

– Я заметил это, находясь в Шотландии. По крайней мере, настоятель Мелрозского аббатства изобразил мне вас совершеннейшим исчадием ада.

– К несчастью, он прав. Шесть лет назад я напал на Мелрозский монастырь, дабы покарать нескольких негодяев из рода Скоттов. Они пытались найти в Мелрозе убежище, но я ворвался туда и казнил их. Господь тому свидетель – у меня были на то более чем веские причины.

Казалось, на какой-то миг он забыл о герцоге Бекингеме. Лицо барона озарилось мрачным светом ненависти, и Генри поневоле стало не по себе. Однако он решил, что Майсгрейв именно тот единственный человек, который мог остановить Дугласа.

В камине обрушилось догоревшее полено, взметнув сноп искр. Сэр Филип вздрогнул и очнулся. Он взглянул на своего гостя ясными синими глазами и слегка улыбнулся.

– Вы уж простите меня за фамильярность, милорд, но из вашего оруженосца брадобрей хуже некуда. Уж лучше я пришлю вам своего цирюльника.

От улыбки лицо его стало мягче, и Генри вдруг подумал о Кэтрин.

– Барон, ваша дочь очень похожа на вас.

Майсгрейв кивнул.

– Я знаю. Даже не столько на меня, сколько на мою мать. От нее она унаследовала и свои темные глаза.

Он шагнул к окну – рослый, могучий, статный. Внимательно вглядывался в сереющий сумрак за оконным переплетом.

– Вы ждете гостей? – спросил герцог.

– Да. В Нейуорт должен прибыть мой сосед Майлс Флетчер с супругой и сыном. Сегодня последний день старого года, и всегда, когда представляется возможность, мы приглашаем их к себе на встречу Нового года. Это традиция.

Генри снова повел речь о том, что из-за него у барона серьезные неприятности, на что Майсгрейв возразил, что защитить англичанина от шотландцев – его прямой долг.

– К тому же, сэр, вы уже находились в Мидл Марчезе[40], а следовательно – в моих землях. Иначе мои люди, заметив тогда погоню, не зажгли бы сигнального огня на скале.

К сказанному Майсгрейв добавил, что рад оказать гостеприимство пэру Англии, и если герцог не пожелает, когда поправится, перебраться во владения Перси, то он может оставаться в Нейуорте сколько захочет, до тех пор пока не прибудет достойная его положения свита.