Симона Вилар – Тяжесть венца (страница 12)
– Владения, о которых вы упомянули, уже давно не принадлежат мне. Вы сами упомянули, что их присвоил герцог Кларенс, а он не тот человек, чтобы делиться полученным.
– Аминь. Но мне странно, что вы так легко смирились. Ибо эти владения могли бы вновь стать вашими, если вы позволите мне объявить, что вы живы.
В камине с сухим треском вспыхнула вязанка утесника, осветив ясным светом лицо Анны. Ричард заметил, как в ее глазах промелькнуло удивленное выражение.
– Милорд, не хотите ли вы уверить меня в том, что до сих пор хранили тайну Анны Майсгрейв?
Ричард едва заметно кивнул.
– Я не хотел тревожить вас раньше времени. Вы слишком скорбели и очень нуждались в Боге. Как мог я потревожить вас? Однако я знал, что dies dolorem minuit[16], и ожидал часа, когда вы придете в себя.
– И вы считаете, что это время настало?
Ричард снова кивнул.
Анна медленно поднялась и подошла к окну, за которым сгущались зимние сумерки.
– Поймите, милорд, – глухо проговорила она, – в тот день, когда Филип Майсгрейв погиб, половина моего сердца умерла вместе с ним.
Глостер не придал значения безысходной печали в ее голосе.
– Зато другая половина вашего сердца живет вместе с Кэтрин. Разве не так? И, думаю, вы не хотите, чтобы эта девочка когда-либо пережила то, что довелось пережить вам.
Анна вздрогнула, но ничего не ответила. И тогда Ричард поведал ей о событиях в Мидл Марчез[17]. Он говорил негромко, расцвечивая свою речь живописными подробностями, и коснулся всего – от обычного угона скота и огненных крестов на границе до поджогов хижин с запертыми в них людьми и кровавой резни, которую учинили Хьюмы в землях Флетчеров в отместку за похищение юной Маргарет Хьюм. Анна слушала его, и ей казалось, что она снова дышит тревожной атмосферой той дикой земли, где стоит пограничная крепость Нейуорт. Опасный край, который так любил ее муж – край, с которым сжилась и она, потому что иного пристанища у нее не было. Там она научилась быть счастливой – и все потеряла. Хочет ли она вновь оказаться в Пограничье вместе с дочерью и вновь испытать непроходящее чувство тревоги? Ричард Глостер отчетливо дал ей понять, что ничего иного не следует и ожидать. И тем ни менее…
Она вспомнила, как покидала Нейуорт и все его уцелевшие обитатели вышли проводить ее, проявив свою преданность и любовь к ней. Она порой вспоминала их всех с теплотой… Своих верных друзей… Оливер Симел, Молли, отец Мартин и многие другие будут рады, если она вернется.
Но как сложится ее жизнь там, где все будет напоминать ей о безвозвратно утраченном счастье? Хватит ли у нее сил выдержать это постоянное напряжение, тем более теперь, когда в ней осталось так мало сил бороться, и единственное, чего ей хотелось бы, – посвятить себя Богу и воспоминаниям. Однако она понимала, что если откажется от помощи герцога Глостера, то ее дочери рано или поздно придется вернуться в Нейуорт, и неизвестно, что случится там, где не ведают покоя и более сильные, чем хрупкая и мечтательная Кэтрин Майсгрейв.
Ричард не торопил Анну с ответом, и она была ему благодарна. Но он посеял в ее душе зерна сомнения, заставил очнуться и начать думать о будущем. Что станется с Кэтрин? В известном смысле предложение Ричарда Глостера было заманчиво. Согласись она вновь вернуться в мир, предстать как дочь Делателя Королей, и их с Кэтрин ждут богатство, благополучие, власть. Дочь провинциального барона из Нейуорта могла со временем стать одной из первых леди Англии.
Анна размышляла.
Пришла весна. Ричард Глостер порой заглядывал в Сент-Мартин ле Гран. Он редко являлся с пустыми руками, и престарелые сестры Святого Причастия, несмотря на строгость устава, с нетерпением ожидали его визитов. Приволакивая ногу, Ричард входил во двор монастыря, белозубо улыбался, испрашивая у матери-настоятельницы благословения, а с сестрами был почтителен, хотя и умудрялся сказать каждой что-либо приятное – от важной и суровой сестры-ключницы до готовой расхохотаться безо всякого повода сестры Агаты. Для монастыря же наезды герцога стали сущим благодеянием. Благодаря его пожертвованиям угодья Сент-Мартина увеличились, в монастырской церкви появилось прекрасное распятие из драгоценного красного дерева, а для сестер были доставлены из Йорка новые ткацкие станки.
Однажды, оставив свою свиту в селении, герцог явился в обитель в сопровождении одного лишь Джона Дайтона, который нес объемистую плетеную корзину. Когда Анна вместе с дочерью спустились во двор монастыря, Ричард, хитро подмигнув маленькой Кэтрин, сбросил с корзины крышку, и оттуда показалась смешная морда двухмесячного щенка дога. Он поскуливал, опираясь на неуклюжие толстые лапы, и озирался вокруг. Глаза его были разного цвета: один голубой, другой аспидно-черный.
– Соломон! – ахнула Анна, невольно вспомнив некогда имевшегося у нее дога с такими же разномастными глазами.
Но это был другой пес. Он был пепельно-серой масти, но выглядел так забавно, что даже монахини всплеснули руками.
Ричард наклонился и погладил щенка.
– Его зовут иначе, чем вашего прежнего приятеля. Это Пендрагон.
Кэтрин с восторженным визгом уже вытаскивала щенка из корзины.
– Почему Пендрагон? – спросила Анна. – Ведь, если не ошибаюсь, это имя короля древней династии бриттов.
– Все верно. И на языке древних бриттов это означает «голова дракона». А я полагаю, что это неуклюжее существо вырастет огромным, словно истинный дракон.
Теперь настал его черед улыбаться, глядя в спокойные глаза Анны.
– Давным-давно я обещал подарить вам щенка.
– Вот как? Не помню.
Кэтрин, держа поскуливающего Пендрагона за передние лапы, едва не отплясывала с ним перед статуей святого Мартина.
– Пендрагон! Я буду очень любить тебя!
Анна поглядела на несколько растерянную настоятельницу.
– Милорд Ричард, я благодарю вас за подарок. Да и Кэтрин вы доставили истинную радость. Однако он не сможет жить в обители. Это пес для замков, и монахини вряд ли справятся с догом, когда он подрастет.
Ричард, сутулясь и поглядывая через более низкое плечо, слегка повернулся к матери Эвлалии, и та вдруг заулыбалась и с готовностью закивала, свидетельствуя, что в монастыре, где хозяйство не так велико, вполне хватит места и для еще одной Божьей твари.
И все же Пендрагон изменил жизнь тихой обители. Огромный, нескладный, он весело скакал по клуатрам монастыря, игриво хватая за подолы монахинь, пугал монастырскую живность, топтал грядки и задирал ногу на цоколь статуи святого Мартина. Когда же его посадили на цепь, он двое суток выл так, что монахини не могли читать литании,[18] а собаки из селения в долине отвечали ему возбужденным лаем.
– В этого пса наверняка вселился злой дух, – твердила строгая сестра-ключница, торопливо сотворяя крестное знамение.
– Упаси вас святой Мартин так говорить! – сердилась мать Эвлалия. – Его ведь подарил сам герцог Глостер!
Тем не менее щенок нарушал покой обители, и Анна чувствовала, что в этом есть и ее вина. Волей-неволей Пендрагон стал для нее той малостью, которая окончательно вывела ее из оцепенения. Ей часто приходилось брать его с собой, чтобы прогуляться по округе, и вскоре она привыкла к этим прогулкам и полюбила их. Теперь и Кэтрин получила долгожданную свободу и смогла наконец-то явиться со своим псом перед деревенскими ребятишками, которые приходили в восторг от этого чудовища. Пендрагон был самой крупной собакой, какую им доводилось видеть, и намного превосходил всех псов в деревне, но готов был добродушно облизать любого, кто уделял ему внимание.
Ричард продолжал свои визиты, и Анна стала привыкать к ним. Он не был навязчив и больше не заговаривал о ее наследстве, однако рассказывая о событиях в миру, постепенно познакомил Анну с положением при дворе, поведал об изменах и кознях герцога Кларенса.
Анна обычно слушала, не делая никаких замечаний, однако, помимо ее желания, Ричард разбудил в ней прежнюю ненависть к Джорджу Кларенсу. Предатель, насильник убийца – она редко вспоминала его в прошедшие годы, но сейчас, внимая рассказам Ричарда о том, как Джордж приказал отравить ее сестру (они признались в этом во время следствия), слушая, как Джордж уверяет, как его любил легендарный Делатель Королей и именно его хотел видеть на троне, Анна невольно начинала порывисто дышать, в глазах ее вспыхивали гневные огоньки, и она ловила себя на мысли, что охотно помогла бы Ричарду Глостеру в его борьбе со средним Йорком. В том, что Ричард ненавидел брата, она не сомневалась, да он и не скрывал этого.
И тем ни менее она не отказывалась от своих планов принять постриг. Ричарду, похоже, это не нравилось, но Анна не придавала этому значения. Однажды герцог привез ей в подарок книгу «Откровение», написанную бенедиктинской отшельницей, святой Джулианой из Норича Анна приняла подарок, ибо, кроме устава святого Бенедикта и Часослова, в монастыре не было книг, а она давно тосковала без чтения. Однако, когда во время своего следующего визита Ричард заговорил с Анной об «Откровениях», то обнаружил, что, несмотря на то, что она их внимательно прочла, отклика в ее душе они не возымели. Ричард смеялся:
– Do manus[19], милая кузина, что вы еще не вполне готовы примкнуть к сонму Христовых невест. Вам недостает молитвенной сосредоточенности.