Симона де Бовуар – Старость (страница 1)

Симона де Бовуар

Старость

© Éditions Gallimard, Paris, 1970

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Предисловие

Когда Будда был еще принцем Сиддхартхой, коего отец запер в великолепном дворце, он не раз тайком покидал его, чтобы прокатиться по окрестностям. Во время первой своей вылазки он встретил немощного, беззубого, морщинистого, седого и согбенного человека, бормочущего что-то себе под нос, дрожащего и опирающегося на трость. Колесничий, заметив удивление Сиддхартхи, поведал ему о том, что такое старость: «Какое несчастье, – воскликнул принц, – что слабые и невежественные создания, опьяненные гордыней, которая так присуща молодости, не видят старости! Давай поскорее вернемся домой. К чему игры и развлечения, если я обитель грядущей старости?»

В уделе этого старика Будда распознал собственную судьбу, ведь, будучи рожденным для спасения людей, он хотел взять на себя всю полноту их положения. И это же отличало его от них, уклонявшихся от того, что было им неприятно. В особенности от старости. Америка вычеркнула из своего лексикона слово мертвый, заменив его словом ушедший; также она избегает всяких упоминаний о преклонном возрасте. В сегодняшней Франции эта тема тоже запретна. Когда, по завершении «Силы обстоятельств», я нарушила это табу, какой шум поднялся! Признать, что я стою на пороге старости, означало сказать о том, что она подстерегает всех женщин, что многих она уже настигла. Большое число людей, особенно пожилых, с добротой или с раздражением неоднократно повторяли мне, что никакой старости нет! Есть люди менее молодые, вот и всё. Общество воспринимает старость как постыдный секрет, говорить о котором неприлично. Мы знаем достаточно примеров литературных произведений, посвященных женщинам, детям и подросткам; но, не считая упоминаний в специализированных работах, аллюзии на старость чрезвычайно редки. Одному автору пришлось переделывать целую серию комиксов, потому что туда была включена пара пожилых персонажей: «Уберите стариков», – приказали ему[1]. Когда я говорю, что работаю над эссе о старости, то часто слышу восклицания: «Что за идея!.. Вы же не старая!.. Какая грустная тема!»

Зачем я пишу эту книгу? Чтобы нарушить заговор молчания. Общество потребления, заметил Маркузе, подменило несчастное сознание счастливым и вытесняет всякое чувство вины. Нужно нарушить его покой. Общество не просто виновато перед стариками – оно совершает преступление. Прячась за мифами о развитии и изобилии, оно обращается со стариками как с изгоями. Во Франции, где доля пожилых людей является самой большой в мире – 12% населения в возрасте старше 65 лет, – они обречены на нищету, одиночество, немощь и отчаяние. Ничуть не более благополучна их судьба и в США. Господствующий класс, дабы примирить это варварство с гуманистической моралью, которую он исповедует, занимает удобную позицию, вовсе не считая стариков за людей; услышав их голос, мы были бы вынуждены признать, что он принадлежит людям; я заставлю своих читателей прислушаться к нему. В этой работе я опишу сложившуюся для них ситуацию и то, как они ее проживают; расскажу о том, что было искажено ложью, мифами и клише буржуазной культуры, – о том, что на самом деле происходит в головах и сердцах стариков.

Отношение к ним в социальном плане к тому же глубоко двойственное. В целом общество не вытесняет стариков в отдельный класс, границы которого определены возрастом. Кризис полового созревания позволяет провести между подростком и взрослым разграничительную линию: если не в 18, то в 21 год молодой человек будет допущен в общество взрослых. Это событие практически всегда окружено «обрядами посвящения». А вот наметить время наступления старости куда труднее, так как его границы варьируются в зависимости от эпохи и места. И нигде мы не найдем сопряженных с ним «обрядов посвящения», наделяющих людей новым статусом[2]. В политике индивид на протяжении всей жизни сохраняет одинаковые права и обязанности. Гражданский кодекс не различает сорокалетних и столетних. Юридически, за исключением патологических случаев, пожилой человек подлежит уголовной ответственности в той же полной мере, как и человек молодой[3]. На практике старики не рассматриваются в качестве отдельной категории, да они бы этого и не хотели; есть книги, публикации, спектакли, телевизионные передачи и радиопрограммы для детей и подростков; для людей преклонного возраста – нет[4]. В каждом из вышеперечисленных случаев мы приравниваем их к более молодым взрослым. Однако, судя по занимаемому ими экономическому положению, кажется, что мы относим их к другому виду: если та жалкая милостыня, которую мы подаем пожилым, оправдывая тем самым себя перед ними, вполне удовлетворяет нас, то по отношению к ним это означает, что они не обладают ни теми же потребностями, ни теми же чувствами, что другие люди. Экономисты и законодатели поддерживают эту сподручную им иллюзию, когда сетуют на бремя, возлагаемое неактивными гражданами на активных: как будто вторые не становятся со временем столь же неактивными и не заботятся о собственном будущем, обеспечивая уход за стариками. Деятели профсоюзов не допускают этой ошибки: всякий раз, выдвигая свои требования, они уделяют особое внимание вопросу о пенсии.

Пожилые люди, не представляющие никакой экономической силы, не могут позволить себе бороться за свои права: в интересах эксплуататоров уничтожить солидарность между трудящимися и пенсионерами, не занятыми производством, чтобы последние в таком случае не смогли надеяться ни на какую защиту вообще. Мифы и клише, распространяемые буржуазной моралью, стремятся представить старика другим. «Именно тех подростков, которые прожили много лет, жизнь и делает стариками»[5], – замечает Пруст; они сохраняют достоинства и недостатки того человека, которым каждый из них был и продолжает быть. Но общественное мнение игнорирует это. Когда старики испытывают те же чувства и желания, что и молодые, общество возмущается; проявления их любви, их ревности считаются отвратительными либо нелепыми, их сексуальность кажется безобразной, их гнев вызывает насмешки. Они должны подавать пример всех добродетелей. Когда же речь заходит об их несчастьях, прежде всего от них требуют безмятежности; предполагается, что в своем умиротворении они останутся безучастны по отношению к своему неблагополучию. Им предлагается благородный образ убеленных сединами мудрецов, возвышающихся над всем мирским; если же они не приемлют его, то опускаются на дно, являя собою образ, противоположный первому: помешанный, вздорный старик, над которым смеются дети. В любом случае старики остаются вне человечества, в силу своей добродетели или же своей низости – не имеет значения. Это позволяет нам бессовестно отказывать им в минимуме, необходимом для поддержания человеческой жизни.

В своем остракизме мы заходим настолько далеко, что поворачиваем его против нас самих; мы не согласны признать себя в стариках, которыми станем: «Из всех реальностей жизни, быть может, мы дольше всего сохраняем абстрактное представление [о старости]», – справедливо заключил Пруст. Все люди смертны, и они задумываются над этим. Многие из них стареют, но почти никто не размышляет об этой перемене до прихода старости. Хотя нет ничего более стоящего нашего ожидания, чем старость, и нет ничего более неожиданного. Молодые люди, особенно девушки, редко заглядывают в будущее дальше 60 лет. Кто-то говорит: «Мне так далеко не забраться, я умру прежде». Другие даже заявляют: «Я уж лучше убью себя». Взрослый человек ведет себя так, будто никогда не состарится. Труженик нередко впадает в ступор перед уходом на пенсию. Дата была предопределена загодя и ему известна, по идее, он бы должен подготовиться. Факт тот, что – если только такие люди не глубоко политизированы – знание это до последнего момента будет оставаться для них расплывчатым.

Когда сей день настает, и даже по мере нашего к нему приближения, старость зачастую оказывается предпочтительнее смерти. На расстоянии, однако, смерть мы представляем более отчетливо, чем старость. Смерть – угрожающая нам в любом возрасте часть непосредственной действительности; иногда мы соприкасаемся с ней; порой она ужасает нас. При этом мы не стареем в одно мгновение: будучи молодыми или находясь в расцвете сил, мы, подобно Будде, не думаем о том, что когда-нибудь столкнемся со старостью: она так далека, что сливается в наших глазах с вечностью; это туманное грядущее кажется нам нереальным. А смерть, в свою очередь, воспринимается как ничто; можно испытывать метафизическое головокружение от сопровождающего ее небытия, но в определенном смысле оно успокаивает, оно не создает проблем. «Меня больше не будет» – в этой пустоте я сохраню свою идентичность[6]. Полагать себя в 20 или в 40 лет будущим стариком – значит думать о себе как о ком-то другом. Во всех метаморфозах есть что-то тревожащее. В детстве я была ошеломлена и сильно напугана, когда осознала, что однажды мне предстоит повзрослеть. Тем не менее желание остаться собой, как правило, уступает тем преимуществам, которые дети находят в статусе взрослого. Между тем старость кажется катастрофой: даже на тех, кого можно назвать хорошо сохранившимися, старость налагает отпечаток физической немощи. Изменения, сопровождающие старение, особенно заметны, когда речь идет о роде человеческом. Животные истощаются, слабеют, но не меняются полностью. В отличие от нас. Сердце сжимается, когда рядом с молодой и прекрасной девушкой мы видим ее отражение в зеркале будущих лет: в образе ее матери. У индейцев намбиквара, по заверению Леви-Стросса, нет таких слов, которые бы означали «молодой» и «прекрасный» по отдельности, как и слов, разделяющих понятия «старый» и «уродливый». Когда мы сталкиваемся со старостью, увиденной нами в другом человеке, мы не верим в ее возможность применительно к нам самим; внутренний голос абсурдно шепчет нам, что этого не произойдет: когда это случится, нас там уже не будет. Старость оказывается чем-то касающимся исключительно других людей до тех пор, пока не настигнет нас самих. Таким образом, можно понять, что общество преуспевает в том, чтобы помешать нам увидеть в стариках своих собратьев.