Симона Бовуар – Прелестные картинки (страница 9)

– Я была бы рада познакомиться с вами поближе. Хотите пойти вместе с Катрин и Луизой в Музей человека в четверг?

– О да!

Катрин проводила Брижит до входной двери. Слышны были их шепот и смех. Мне тоже хотелось сидеть в темноте с девочкой моего возраста, шептаться и смеяться. Но Доминика всегда говорила: «Она, разумеется, очень симпатичная, твоя приятельница, но уж такая неинтересная». У Марты была подруга, дочка папиного приятеля, ограниченная и тупая. А у меня не было, никогда.

– Очень симпатичная у тебя подружка.

– Мне с ней весело.

– У нее хорошие отметки?

– О да, отличные.

– А у тебя что-то ухудшились по сравнению с началом месяца, ты плохо себя чувствуешь?

– Нет.

Я не настаивала.

– Она старше тебя, поэтому ей позволяют читать газеты. Но ты не забыла, о чем мы с тобой говорили? Ты еще маленькая.

– Я помню.

– Ты не нарушала обещания?

– Нет.

Казалось, Катрин чего-то недоговаривала.

– Что-то у тебя голос неуверенный.

– Нет, правда. Только знаешь, то, что мне пересказывает Брижит, понять совсем нетрудно.

Я смутилась. Брижит мне нравится. Но хорошо ли она влияет на Катрин?

– Быть агрономом – странное желание. Тебе оно понятно?

– Я предпочитаю стать врачом. Я буду лечить больных, а она растить хлеб и помидоры в пустыне, и у всех будет еда.

– Ты показала ей плакат с голодным мальчиком?

– Это она мне его показала.

Разумеется. Я послала Катрин мыть руки и причесываться, а сама пошла в комнату Луизы. Она рисовала, сидя за партой. Я вспомнила: темная комната, зажжена только маленькая лампа, цветные карандаши, позади долгий день, поблескивающий мелькнувшими радостями, за окном – огромный таинственный мир. Драгоценные мгновения, утраченные навсегда. Как жаль! Помешать им взрослеть или… Или что?

– Как ты красиво нарисовала, доченька.

– Это подарок тебе.

– Спасибо. Я положу его на стол. Тебе было весело с Брижит?

– Она учила меня разным танцам… – Голос Луизы погрустнел. – А потом они выставили меня за дверь.

– Им нужно было поговорить. Зато ты смогла помочь Гойе приготовить обед. Папа будет очень горд, когда узнает, что ты сама сделала суфле.

Она засмеялась, мы услышали звук ключа в замке, и она побежала встречать отца.

Это было вчера. Лоранс озабочена. Она видит перед собой улыбку Брижит. «Вы очень любезны», – это ее трогает. Такая дружба может быть полезна Катрин: она в том возрасте, когда интересуются всем происходящим в мире; я недостаточно рассказываю ей, отца она побаивается; с другой стороны, нельзя ее травмировать. Дед и бабка Брижит по материнской линии живут в Израиле, прошлый год она провела у них, поэтому и отстала от своего класса. Были ли в семье погибшие? Неужели она рассказала Катрин обо всех этих ужасах, от которых Лоранс сама столько плакала? Я должна быть на страже, мне нужно быть в курсе всего происходящего и самой просвещать дочь. Лоранс пытается сосредоточиться на «Франс суар». Еще одно чудовищное происшествие. Двенадцать лет. Повесился в тюрьме; попросил бананов, полотенце и повесился. «Накладные расходы». Жильбер объяснял, что в любом обществе существуют накладные расходы. Да, конечно. Тем не менее эта история потрясла бы Катрин.

Жильбер. Любовь. От слова «любовь». Каков мерзавец! «Мерзавец! Мерзавец!» – вопит Доминика в «зоне покоя». Сегодня утром по телефону она сказала мрачным голосом, что спала хорошо, и сразу повесила трубку. Чем я могу ей помочь? Ничем. Так редко можешь кому-нибудь помочь… Катрин – да. Значит, надо это сделать. Знать, как ответить на ее вопросы, даже опережать их. Раскрыть перед ней действительность, не испугав ее. Для этого я сама должна все знать. Жан-Шарль упрекает меня в том, что современность меня не интересует; пусть даст мне список книг; заставить себя прочесть их. План не новый. Периодически Лоранс принимает решения, но – почему бы это? – подлинного желания их выполнить у нее нет. Теперь все иначе. Ведь это для Катрин. Она не простит себе, если Катрин не найдет в ней опоры.

– Ты здесь, как хорошо, – говорит Люсьен.

Лоранс сидит в кожаном кресле, на ней халат; Люсьен, тоже в халате, у ее ног, смотрит на нее снизу вверх.

– И мне хорошо.

– Я хотел бы, чтобы ты всегда была здесь.

Они занимались любовью, потом наскоро пообедали, поболтали, опять занимались любовью. Ей уютно в этой комнате: диван-кровать, покрытый мехом, стол, два черных кожаных кресла, купленных на блошином рынке, на этажерке несколько книг, телескоп, роза ветров, секстант, в углу лыжи и чемоданы из свиной кожи; во всем непринужденность, ничего роскошного; при этом ничуть не удивляет изобилие элегантных костюмов, замшевых курток, свитеров, шейных платков, обуви в шкафу. Люсьен приоткрывает полы пеньюара Лоранс, гладит ее колено.

– У тебя красивые колени. Это редкость – красивые колени.

– У тебя прекрасные руки.

Он сложен хуже Жан-Шарля, слишком худ; но руки тонкие, нервные, лицо подвижное, чувственное, в жестах – изящная гибкость. Он живет в мире приглушенных звуков, тонких оттенков, полутонов, светотени, в то время как вокруг Жан-Шарля всегда полдень, резкий ровный свет.

– Выпьешь чего-нибудь?

– Нет, налей себе.

Он наливает себе бурбон on the rocks[15], по-видимому очень редкой марки. К еде он равнодушен, но гордится своим знанием вин и спиртных напитков. Он усаживается снова у ног Лоранс.

– Готов спорить, что ты никогда не напивалась.

– Я не люблю спиртного.

– Не любишь или боишься?

Она гладит черные волосы, сохранившие детскую мягкость.

– Не играй со мной в психолога.

– Да, ты дамочка, в которой с налету не разберешься. Иногда такая юная, веселая, близкая, а другой раз – ну просто Минерва в шлеме и со щитом.

Вначале ей нравилось, что он говорит о ней; это нравится каждой женщине, а Жан-Шарль ее не баловал, но, в сущности, все эти разговоры – пустое. Она слишком хорошо знала, что интригует Люсьена, вернее, тревожит.

– Все зависит от моей прически.

Он кладет голову ей на колени.

– Дай мне помечтать пять минут, что мы останемся вместе всю жизнь. Незаметно поседеем. Ты будешь прелестной старой дамой.

– Помечтай, дорогой.

Почему он говорит глупости? Любовь, которой не будет конца, – этого, как поется в песенке, «не бывает, не бывает». Но тоскующий голос будит в ней смутное эхо чего-то пережитого давным-давно, в другой жизни, а может быть, переживаемого сейчас, но на другой планете. Это неотвязно и вредно, как сильный запах ночью в запертой комнате, запах нарциссов. Она говорит довольно сухо:

– Я тебе надоем.

– Никогда.

– Не будь романтиком.

– На днях один старый врач отравился, держа за руку жену, умершую неделю назад. Случается и такое…

– Да, но зачем? – спрашивает она, смеясь.

Он говорит с упреком:

– Я не шучу.

Она допустила, чтоб разговор принял этот глупо-чувствительный тон, теперь нелегко будет уйти.

– Я не люблю думать о будущем: меня удовлетворяет настоящее, – говорит она, прижимая ладонь к щеке Люсьена.

– Правда? – Он смотрит на нее глазами, в которых с почти невыносимой яркостью отражается она сама. – Тебе со мной не скучно?

– Какой вздор! Меньше, чем с кем-либо другим.