Симона Бовуар – Прелестные картинки (страница 11)

– Не оставлять же тебя на произвол судьбы.

Мона – хорошенькая, силуэт – в брюках и пуловере – мальчишеский, а улыбка и грациозный наклон шеи женственны. Вообще-то, она отказывается пошевелить мизинцем после окончания рабочего дня: и без того нас достаточно эксплуатируют. Но проект должен быть сдан не позднее сегодняшнего вечера, а она знает, что представленный ею макет не вполне подходит. Она осматривается.

– Вот это да, роскошно живешь! – Мона задумывается. – Конечно, вдвоем вы должны зашибать большие деньги.

Ни иронии, ни упрека: она сравнивает. Мона неплохо зарабатывает, но говорят – сама она не любит о себе распространяться, – что она из очень простой среды и вся семья у нее на руках. Она садится рядом с Лоранс, раскладывает рисунки на письменном столе.

– Я сделала несколько вариантов.

Нелегко рекламировать новую марку такого распространенного продукта, как томатный соус. Лоранс посоветовала Моне сыграть на контрасте солнце – свежесть. Картинка, сделанная ею, была мила: яркие краски, в небе большое солнце, прижавшаяся к горе деревушка, оливковые деревья, а на первом плане банка с фирменной маркой и помидор. Но чего-то не хватало: вкуса плода, его сочности. Они долго обсуждали и пришли к выводу, что нужно надрезать кожу, слегка обнажить мякоть.

– Ага, теперь все совсем по-другому, так и хочется в него впиться.

– Да, я решила, что тебе понравится, – говорит Мона. – Посмотри остальные…

От листка к листку легкие изменения формы, цвета.

– Трудно выбрать.

Жан-Шарль входит в комнату, зубы его блестят, белые-пребелые, когда он, улыбаясь, пожимает руку Моны:

– Лоранс мне столько говорила о вас! И я видел много ваших рисунков. Я в восторге от вашего Мерибеля[16]. Вы очень талантливы.

– Стараемся быть на высоте, – говорит Мона.

– Какой из этих рисунков пробуждает в тебе желание попробовать томатный соус? – спрашивает Лоранс.

– Они все очень похожи. Нет? И все красивые – настоящие маленькие картины.

Жан-Шарль кладет руку на плечо Лоранс:

– Я спущусь, помою тачку. Ты будешь готова к половине первого? Нужно выехать не позднее, если мы хотим попасть в Февроль к обеду.

– Я буду готова.

Он выходит, широко улыбнувшись.

– Вы едете за город? – спрашивает Мона.

– Да, у мамы есть дом. Мы ездим туда почти каждое воскресенье. Это разрядка… – Она чуть не сказала машинально «которая так необходима», но вовремя спохватилась. Она слышит голос Жильбера: «Это разрядка, которая так необходима», видит усталое лицо Моны, ей как-то неловко. (Не стесняться, не попрекать себя, не упиваться самокопанием.)

– Смешно, – говорит Мона.

– Что?

– Смешно, до чего твой муж похож на Люсьена.

– Ты спятила! Люсьен и Жан-Шарль – это вода и огонь.

– По-моему, это две капли воды.

– Ничего подобного.

– Оба они мужики с хорошими манерами и белыми зубами, умеют поговорить и употребляют после бритья aftershave.

– А, если ты об этом…

– Об этом, – она резко обрывает фразу. – Ну? Какой из вариантов ты предпочитаешь?

Лоранс снова рассматривает рисунки. Люсьен и Жан-Шарль употребляют лосьон после бритья. Ладно. А какой любовник у Моны? Ей хотелось, чтобы Мона поговорила о себе, но та уже приняла свой обычный замкнутый вид, от которого Лоранс робеет. Как Мона проведет воскресенье?

– Мне кажется, что лучший – вот этот. Деревня мне нравится, домики хорошо карабкаются по склонам…

– Я тоже предпочитаю этот, – говорит Мона. Она складывает бумаги. – Хорошо. Я смываюсь.

– Не хочешь выпить чего-нибудь? Вина? Виски? Или томатного соку?

Они смеются.

– Нет. Ничего не хочу. Покажи мне свое жилище.

Мона молча переходит из комнаты в комнату. Иногда щупает материю обивки, дерево стола. В углу салона, залитого солнцем, она опускается в мягкое кресло.

– Я понимаю, почему вы ничего не понимаете.

Обычно Мона дружелюбна, но иногда кажется, что она ненавидит Лоранс. Лоранс вообще не любит, когда ее ненавидят, а когда Мона – в особенности. Мона поднимается и, застегивая куртку, окидывает все напоследок взглядом, смысл которого ускользает от Лоранс, – во всяком случае, это не зависть.

Лоранс провожает ее до лифта и возвращается к столу.

С ощущением смутной обиды она засовывает в конверт отобранный рисунок и текст, составленный ею. Презрительный голос Моны. Что дает ей право превосходства? Она не коммунистка, но мистика пролетариата, как выражается Жан-Шарль, ей, должно быть, не чужда; что-то сектантское есть в ней, Лоранс замечает это не в первый раз. («Если есть на свете что-нибудь ненавистное для меня – это сектантство», – говорил папа.) Досадно. Из-за этого-то мы все запираемся в своем узком кругу. Если бы каждый проявил немного доброй воли, не так уж трудно было бы понять друг друга, говорит себе Лоранс с сожалением.

Обидно, думает Лоранс, никогда я не помню снов. У Жан-Шарля каждое утро наготове рассказ о том, что ему снилось: точный, немного вычурный, похожий на то, что показывают в кино или описывают в книгах. А у меня – ничего. Все происходящее со мной в толще ночи – подлинная жизнь, нечто существенное и неуловимое. Если бы понять, возможно, это помогло бы мне… (В чем?) Во всяком случае, ей ясно, почему она просыпается каждое утро в угнетенном состоянии: Доминика, Доминика, прорубившая свой путь в жизни ударами топора, подавляя и сметая все, что ее стесняло, а теперь вдруг беспомощная, барахтающаяся в слепом бешенстве. Они с Жильбером встретились «как друзья», и он не назвал ей имени другой женщины.

– Да и существует ли она? – сказала она мне с подозрением в голосе.

– Зачем ему лгать тебе?

– Он такой сложный человек!

Я спросила Жан-Шарля:

– На моем месте ты сказал бы ей правду?

– Разумеется, нет. Чем меньше суешься в чужие дела, тем лучше.

Доминика питает еще смутную надежду. Весьма шаткую. В воскресенье в Февроле, убитая отсутствием Жильбера, она заперлась у себя в комнате под предлогом головной боли с мыслью: «Он больше никогда не придет». По телефону – она звонит мне ежедневно – Доминика обрисовала мне его в столь гнусных красках, что я плохо понимаю, как может она им дорожить: наглый, самовлюбленный, садист, чудовищный эгоист, готовый принести мир в жертву своему комфорту, своим прихотям. А бывают дни, когда она расхваливает его ум, силу воли, блестящую карьеру и утверждает: «Он еще вернется ко мне». Она сомневается, какую тактику избрать: мягкость или насилие? Как она поступит в тот недалекий день, когда Жильбер признается ей во всем? Самоубийство? Убийство? Не могу себе представить. Мне знакома только Доминика, одерживающая победы.

Лоранс рассматривает книги, которые Жан-Шарль отобрал для нее. (Он смеялся: «А, ты решилась? Я рад. Ты увидишь, что мы все живем в необыкновенную эпоху». Он выглядит совсем мальчишкой, когда у него очередной приступ энтузиазма.) Она перелистала издания, заглянула в конец; эти книги утверждают то же, что Жан-Шарль и Жильбер: все идет гораздо лучше, чем раньше, а потом станет еще лучше. Некоторые страны начинают неудачно, например в Африке; беспокоит рост народонаселения в Китае и во всей Азии; однако благодаря синтезу протеинов, противозачаточным средствам, автоматизации, атомной энергии можно рассчитывать, что к 1990 году цивилизация изобилия и досуга будет создана. Земля станет единым миром, говорящим, вполне вероятно – с помощью автоматического перевода, – на универсальном языке; люди будут есть вдоволь и работать самую малость; они забудут о страданиях и болезнях. Катрин в 1990 году будет еще молода. Но Лоранс хотелось бы узнать нечто успокоительное о том, что происходит сейчас вокруг нее.

Нужно бы раздобыть другие книги, чтобы выяснить другую точку зрения. Какие? Пруст мне не поможет. И Фицджеральд. Вчера я долго стояла перед витриной большой книжной лавки. «Масса и власть», «Бандунг», «Патология предприятия», «Психоанализ женщины», «Америка и Америки», «В защиту французской военной доктрины», «Новый рабочий класс», «Новый класс рабочих», «Завоевание космоса», «Логика и структура», «Иран»… С чего начать? В лавку я не зашла.

Спрашивать? Но кого? Мону? Она не любит болтать; старается успеть сделать как можно больше в минимально короткое время, к тому же мне заранее известно все, что она скажет. Она опишет условия жизни рабочих, далекие от идеала, тут никто не спорит, хотя благодаря надбавкам на семью почти все обзавелись стиральными машинами, телевизорами, даже автомобилями. Жилья не хватает, но положение меняется: достаточно поглядеть на новые корпуса, на все эти стройки, желтые и красные краны в небе Парижа. Социальными вопросами сегодня занимаются все. В сущности, проблема одна: делается ли все возможное, чтобы на земле стало больше комфорта и справедливости? Мона считает, что нет. Жан-Шарль говорит: «Все возможное не делается никогда, но сейчас делается необыкновенно много». По его мнению, такие люди, как Мона, грешат нетерпением, они похожи на Луизу, которая удивляется, что люди еще не высадились на луне. Вчера он сказал мне: «Конечно, иногда приходится сожалеть о снижении духовного уровня, порождаемом перенаселением, автоматизацией. Но кто захочет остановить прогресс?»

Лоранс берет с журнального столика последние номера «Экспресса» и «Кандида». В целом пресса – газеты, еженедельники – подтверждает точку зрения Жан-Шарля. Теперь Лоранс раскрывает их без опаски. Нет, ничего страшного не происходит, если не считать Вьетнама, но во Франции американцев не одобряет никто. Она довольна, что сумела преодолеть дурацкий страх, осуждавший ее на невежество (в большей степени, чем отсутствие времени; время всегда можно найти). В сущности, достаточно посмотреть на вещи объективно. Трудность в том, что ребенку этого не передашь. Сейчас Катрин, кажется, спокойна. Но если она снова начнет тревожиться, у меня нет для нее никаких новых слов…