Симона Бовуар – Прелестные картинки (страница 8)

– Я верну его. Так или иначе. – Она глядит на Лоранс злыми глазами. – Это был мой последний шанс! Понимаешь?

– Перестань.

– Да ладно! В пятьдесят один год не начинают жизнь сначала. – Она повторяет, как маньяк: – Я верну его! Добром или силой.

– Силой?

– Если я найду способ оказать на него давление.

– Какой способ?

– Поищу.

– Но что это тебе даст, если ты сохранишь его силой?

– Я его сохраню. Не буду брошенной женщиной.

Она снова садится. Остановившийся взгляд, стиснутые губы. Лоранс говорит. Она произносит слова, почерпнутые некогда от матери: достоинство, душевный покой, мужество, уважение к себе, сохранять лицо, уметь себя держать, избрать благородную роль. Доминика не отвечает. Она говорит устало:

– Иди домой. Мне нужно подумать. Будь столь любезна, позвони Петридесам от моего имени, скажи, что у меня ангина.

– Ты сможешь уснуть?

– Во всяком случае, не беспокойся, снотворных я не наглотаюсь.

Она сжимает руки Лоранс непривычным, стесняющим жестом, впивается пальцами в ее запястья.

– Постарайся выяснить, кто эта женщина.

– Я не знаю никого из окружения Жильбера.

– И все же попытайся.

Лоранс медленно спускается по лестнице. Что-то теснит в груди, мешает дышать. Она предпочла бы раствориться в нежности и печали. Но в ушах звенит крик, она не может забыть злого взгляда. Ярость и оскорбленное тщеславие – страдание, столь же душераздирающее, как любовная боль, но без любви. Кто бы мог полюбить Жильбера настоящей любовью? А Доминика, любила ли она когда-нибудь? (Отец не находил себе места, как душа неприкаянная, он любил ее, любит до сих пор. И Лоранс растворялась в нежности и печали. С тех пор Доминику навсегда окружил зловещий ореол.) Даже страдание не делает ее человечной. Точно слышишь скрежет лангуста, невнятный шум, не говорящий ни о чем, кроме обнаженной боли. Особенно нестерпимой, потому что не можешь ее разделить.

Я пыталась не слышать, но лангусты все еще скрежетали у меня в ушах, когда я вернулась домой. Луиза под наблюдением Гойи взбивала на кухне белки; я ее поцеловала.

– Катрин вернулась?

– Она у себя в комнате, с Брижит.

Они сидели в темноте, одна против другой. Я зажгла свет, Брижит встала.

– Здравствуйте, мадам.

Я сразу заметила большую английскую булавку, которой был подколот подол ее юбки: ребенок без матери, я уже знала это от Катрин; высокая, худая, каштановые волосы, подстриженные слишком коротко, неухоженные, выцветший голубой пуловер; если ее принарядить, она была бы красивой. В комнате царил беспорядок, стулья перевернуты, подушки на полу.

– Рада с вами познакомиться.

Я поцеловала Катрин.

– Во что вы играли?

– Мы разговаривали.

– А этот беспорядок?

– А, это раньше, с Луизой, мы тут бесились.

– Мы сейчас уберем, – сказала Брижит.

– Это не срочно.

Я подняла одно из кресел и села. Меня не беспокоило, что они бегали, прыгали, перевернули мебель; но о чем говорили они, когда я вошла?

– О чем вы говорили?

– Да так, – сказала Катрин.

Стоя передо мной, Брижит разглядывала меня, не дерзко, но с откровенным любопытством. Я ощущала некоторую неловкость. Взрослые не глядят друг на друга по-настоящему. Эти глаза меня видели. Я взяла со стола «Дон Кихота» – сокращенное, иллюстрированное издание, Катрин давала его почитать подруге.

– Вы прочли? Вам понравилось? Садитесь же.

Она села.

– Я не дочитала до конца. – Брижит улыбнулась мне красивой улыбкой, совсем не детской, даже чуть кокетливой. – Мне становится скучно, когда книжка слишком длинная. И потом, я больше люблю, когда пишут про то, что было на самом деле.

– Исторические романы?

– Да. И путешествия, и то, что в газетах.

– Ваш папа разрешает вам читать газеты?

Это ее огорошило; она прошептала смущенно:

– Да.

Папа прав, подумала я, я не все держу под контролем. Если Брижит приносит газеты в лицей, пересказывает то, что прочла в них… Все эти чудовищные происшествия… Замученные дети, дети, утопленные собственной матерью.

– Вы все понимаете?

– Брат мне объясняет.

Брат у нее студент, отец – врач. Одна с двумя мужчинами. За ней, наверно, не очень присматривают. Люсьен считает, что девочки, у которых есть старшие братья, созревают быстрее; может быть, поэтому у нее повадки маленькой женщины.

– Кем вы хотите быть? У вас есть планы?

Они сообщнически смотрят друг на друга.

– Я буду врачом. Она – агрономом, – говорит Катрин.

– Агрономом? Вам нравится деревня?

– Мой дедушка говорит, что будущее зависит от агрономов.

Я не осмелилась спросить, чем занимается этот дедушка. Я посмотрела на часы. Без четверти восемь.

– Катрин должна переодеться к ужину. Вас, наверно, тоже ждут дома.

– А у нас каждый обедает, когда ему удобно, – сказала Брижит небрежным тоном. – Сейчас еще, наверно, никто не вернулся.

Да, все ясно. Девочка заброшенная, привыкшая к самостоятельности. Ей ничего не запрещали, ничего не разрешали: росла как трава. Какой инфантильной выглядела рядом с ней Катрин! Было бы неплохо оставить ее поужинать с нами. Но Жан-Шарль злится, когда его не предупреждают заранее. К тому же не знаю почему, мне не хотелось, чтобы он познакомился с Брижит.

– Вам все же пора домой. Подождите минутку, я подошью вам юбку.

Уши у нее стали совсем красными.

– О, право, не надо!

– Надо, это очень некрасиво.

– Я подошью дома.

– Дайте я хоть переколю булавку как следует.

Она мне улыбнулась:

– Вы очень любезны.