Симона Бовуар – Прелестные картинки (страница 26)

– Видел девчушку?

– Очаровательна, – сказал папа равнодушно.

Очаровательная девочка, которая превратится в такую матрону. Нет. Не хочу. Или я выпила слишком много узо? Я была зачарована этим ребенком, которого зачаровала музыка. Пусть будет нескончаемым это мгновение восторга. Пусть не растет маленькая танцовщица; пусть она кружится вечно, а я буду вечно смотреть на нее. Я отказывалась забыть о ней, стать вновь молодой женщиной, которая путешествует с отцом; отказывалась думать, что в один прекрасный день она станет похожей на мать и даже в памяти не сохранит свой образ прелестной менады. Малютка, приговоренная к смерти, к чудовищной смерти заживо. Жизнь убьет ее. Я подумала о Катрин, которую убивали сейчас.

Внезапно я сказала:

– Я не должна была соглашаться вести Катрин к психологу.

Папа взглянул на меня удивленно. Меньше всего он сейчас думал о Катрин.

– Почему ты думаешь об этом?

– Я часто об этом думаю. Я тревожусь. На меня оказали давление, я жалею, что согласилась.

– Вряд ли это ей повредит, – сказал папа невыразительным голосом.

– Ты послал бы меня к психологу?

– Ну нет!

– Видишь.

– В общем, не знаю; не было нужды: ты была очень уравновешенной.

– В сорок пятом я утратила почву под ногами.

– Было от чего.

– А сейчас не от чего?

– Есть, я полагаю, что есть. Вполне нормально, что у человека возникает чувство ужаса, когда он начинает познавать этот мир. Так было во все времена.

– Значит, успокаивая, его делают ненормальным, – сказала я.

Я вдруг поняла это необыкновенно ясно, меня как громом поразило. Под предлогом избавления от «сентиментальности», беспокоившей Жан-Шарля, ее искалечат. Мне захотелось завтра же вернуться, отнять Картин у них.

– Я тоже предпочитаю, чтобы люди выкручивались собственными силами. В глубине души я считаю – только не повторяй этого, скажут: до чего старик отстал – я считаю, что вся эта психология – шарлатанство. Ты найдешь Катрин точно такой же.

– Думаешь?

– Убежден.

Он принялся говорить об экскурсии, которую запланировал на завтра. Он не принимал всерьез мои тревоги. Естественно. А я не так уж интересовалась древними камнями, которые привлекали его. Было бы несправедливо с моей стороны на него за это сердиться. Нет, струна оборвалась не в Дельфах.

Микены. Может, это случилось в Микенах? Но в какую минуту? Мы вскарабкались по каменистой дороге, ветер вздымал вихри пыли. Вдруг я увидела эту дверь[30], двух обезглавленных львиц и почувствовала… Было ли то потрясением, о котором говорил отец? Я сказала бы – смятением. Я прошла по царской дороге, увидела террасы, стены, пейзаж, расстилавшийся перед Клитемнестрой, когда она ожидала возвращения Агамемнона. Мне чудилось, что я отторгнута от себя. Где я? Я не принадлежала веку, когда люди спали, ели, ходили по этому еще не тронутому временем дворцу. А моей сегодняшней жизни не было дела до этих развалин. Что такое развалины? Не настоящее, не прошлое, но и не вечность тоже: настанет день, когда они исчезнут. Я говорила себе: «Как это прекрасно!» У меня кружилась голова, я чувствовала, что меня подняло, понесло, закачало, смело, я была превращена в НИЧТО. Мне хотелось вернуться на туристическую базу и провести день, читая детективные романы. Группа американцев фотографировала. «Какие варвары! – сказал папа. – Фотографируют, чтобы не смотреть». Он говорил мне о микенской цивилизации, о величии Атридов[31], об их падении, предсказанном Кассандрой; раскрыв путеводитель, он уточнял каждый клочок земли. И я подумала про себя: в сущности, он делает то же самое, что туристы, над которыми смеется; пытается приобщить к своей жизни руины храма, который ему не принадлежит. Они наклеят фотографии в альбом, будут показывать их друзьям. А он унесет в голове картины с соответствующими подписями и отведет им надлежащее место в своем внутреннем музее; у меня не было ни альбома, ни музея: я наталкивалась на красоту и не знала, что с ней делать.

На обратном пути я сказала папе:

– Завидую тебе.

– Почему?

– Все это так много для тебя значит.

– А для тебя?

Вид у него был разочарованный, и я быстро ответила:

– Для меня тоже. Но я понимаю хуже. Не хватает культуры.

– Прочти книжку, которую я тебе дал.

– Прочту.

Даже если бы я ее прочла, говорила я себе, меня не потряс бы тот факт, что имя Атрея было обнаружено на табличках в Каппадокии. Я не могла бы ни с того ни с сего увлечься этими историями, о которых ничего не знаю. Нужно долго жить с Гомером, с греческими трагиками, путешествовать, иметь возможность сравнивать. Я чужда всем этим умершим столетиям, они меня подавляют.

Женщина в черном вышла из сада, сделав мне знак. Я приблизилась; она протянула руку, что-то бормоча; я дала ей несколько драхм и сказала папе:

– Ты видел?

– Кого? Нищенку?

– Она не нищенка. Она крестьянка, и даже не старая. Это ужасно: страна, где крестьяне нищенствуют.

– Да, Греция бедна, – сказал папа.

Когда мы останавливались в каком-нибудь городишке, меня часто стеснял контраст между непомерной красотой и непомерной бедностью. Папа однажды заметил, что людям, живущим бедно – в селениях Сардинии, Греции, – благодаря тому что они не знают денег, доступны ценности, утраченные нами, и суровое счастье. Но ни у крестьян Пелопоннеса, ни у женщин, дробивших камень на дорогах, ни у девочек, тащивших слишком тяжелые ведра, отнюдь не было написано счастье на лицах. Я старалась не обращать внимания. Мы приехали не для того, чтобы разжалобить себя их видом. Но мне все же хотелось, чтобы папа назвал точно место, где видел людей, удовлетворенных собственными лишениями.

В Тиринфе, в Эпидавре минутами я испытывала то же волнение, что и в Микенах. В ночь, когда мы приехали в Андрицену, я от души радовалась. Было поздно, машина долго тряслась у самого края пропасти, по ухабам дороги, освещенной луной; папа вел с сосредоточенным видом; нас обоих клонило ко сну, мы устали, и нам казалось, что мы одни в целом мире, надежно защищены от всех опасностей в нашем движущемся доме; мягко светилась приборная доска, фары расчищали путь в полумраке.

– Здесь есть очаровательная гостиница, – сказал мне отец. – Деревенская, чистенькая.

Было одиннадцать, когда мы остановились на центральной площади перед постоялым двором. Ставни были закрыты.

– Это не гостиница господина Кристопулоса, – сказал он мне.

– Поищем.

Мы блуждали пешком по пустынным улочкам; ни огонька в окнах, ни одной гостиницы, кроме той, на площади. Папа постучал в дверь, позвал, никакого ответа. Было очень холодно, перспектива спать в машине не казалась заманчивой. Мы снова принялись кричать и стучать. По улице издалека к нам бежал человек: иссиня-черные волосы и усы, ослепительной белизны рубашка.

– Вы французы?

– Да.

– Я услышал, как вы кричите по-французски. Завтра базарный день; гостиница переполнена.

– Вы хорошо говорите по-французски.

– Ну, не так уж хорошо. Но я люблю Францию…

Его улыбка была столь же ослепительна, как его рубашка. Гостиница господина Кристопулоса давно не существует, но он найдет нам ночлег. Мы пошли следом за ним, я была в восторге от наших приключений. С Жан-Шарлем такого никогда не дождешься: всегда уезжаешь и приезжаешь в положенный час, и номера он всегда заказывает заранее.

Грек постучал в дверь, в окне показалась женщина. Да, она была согласна сдать нам две комнаты. Мы поблагодарили провожатого.

– Мне так хотелось бы повидать вас завтра утром, чтоб поговорить о вашей стране, – сказал он нам.

– Охотно. Где?

– На площади есть кафе.

– Условились. В девять часов. Вам подходит?

– Конечно.

В комнате с полом из красных плиток я спала сном младенца под грудой одеял, пока меня не разбудила рука отца на плече.

– Нам повезло: сегодня базарный день. Не знаю, как ты, а я обожаю базары.

– Я уже обожаю сегодняшний.

Площадь была заполнена женщинами в черном, которые сидели перед корзинами, поставленными прямо на землю: яйца, козий сыр, капуста, несколько тощих цыплят. Наш друг ждал около кафе. Было холодно: торговки, наверно, промерзли насквозь. Мы вошли. Я умирала от голода, но есть было нечего. Меня утешил аромат крепкого черного кофе.

Грек принялся говорить о Франции: он всегда так счастлив, когда встречает французов! Как нам повезло, что мы живем в свободной стране! Ему нравятся французские книги, французские газеты. Он понизил голос, наверно больше по привычке, чем из предосторожности:

– У вас никого не сажают в тюрьму за политические убеждения.

Папа неожиданно для меня посмотрел на него с понимающим видом. Он и вправду знает так много, из-за его скромности не отдаешь себе в этом отчета. Он спросил вполголоса: