Симона Бовуар – Прелестные картинки (страница 25)

– Комплекс кастрации! Это уже пустой звук, поскольку им объясняют все. Представляю себе психиатра, который, войдя утром в камеру приговоренного к смерти, застал бы его плачущим. «Какой комплекс кастрации!» – сказал бы он.

Они смеются и продолжают спор.

– Ты ищешь слоган? Для какого продукта?

Отец улыбается Лоранс.

– Нет, я задумалась. Надоели мне их денежные истории.

– Я тебя понимаю. Они искренне убеждены, что счастье зависит от денег.

– Заметь, с деньгами легче.

– Я даже в этом не уверен. – Он садится рядом с ней. – Я тебя совсем не вижу последнее время.

– Я много занималась Доминикой.

– Она горячится меньше, чем раньше.

– Это депрессия.

– А ты?

– Я?

– Как твои дела?

– Праздничная пора утомительна. Да еще на носу выставка-продажа белья.

– Знаешь, о чем я подумал: нам надо вместе поехать куда-нибудь ненадолго.

– Вместе?

Старая нереализованная мечта; сначала Лоранс была слишком мала, потом появился Жан-Шарль, дети.

– У меня отпуск в феврале, я хочу им воспользоваться, чтоб снова повидать Грецию. Хочешь поехать со мной?

Радость, похожая на фейерверк. Ничего не стоит получить две недели отпуска в феврале, и у меня на счету есть деньги. Неужели бывает так, что мечта становится реальностью?

– Если дети будут здоровы, если все будет хорошо, я могла бы вырваться. Но мне это кажется чересчур прекрасным…

– Ты попытаешься?

– Конечно. Я попытаюсь.

Две недели. Наконец у меня будет время задать все вопросы, выслушать все ответы, которых жду годами. Я познаю вкус его жизни. Проникну в секрет, делающий его столь непохожим на всех, на меня в том числе, возбуждающий во мне любовь, которую я не испытываю ни к кому, кроме него.

– Я сделаю все, чтобы это удалось. Но твои-то планы не изменятся?

– Клянусь деревянным и железным крестом, солгу – так гореть мне вечным огнем, – говорит он торжественно, как говорил, когда она была девочкой.

Глава 4

Мне вспоминается фильм Бунюэля; он никому из нас не понравился. И все же долгое время я не могла от него отвязаться. Люди, замкнутые в магический круг, случайно повторили мгновение прошлого, и им пришлось восстанавливать распавшуюся связь времен, ускользать из западни, в которую неведомо как попали. (Правда, вскоре ловушка опять захлопнулась.) Я бы тоже хотела вернуться назад, избежать капканов, осуществить то, что было упущено. А что было упущено? Я даже этого не знаю. Мои жалобы и сожаления не воплощаются в слова. Но этот комок в горле мешает мне есть.

Начнем с начала. Спешить некуда. Занавески я задернула. Лежа с закрытыми глазами, я перебираю наше путешествие, картину за картиной, разговор за разговором.

Взрыв радости, когда он спросил меня: «Хочешь поехать со мной в Грецию?» И все же я колебалась. Жан-Шарль уговаривал. Он считал, что я в подавленном состоянии. К тому же я согласилась показать Катрин психологу: он полагал, что в мое отсутствие им будет легче наладить отношения.

«Проделать путь до Афин в „каравелле“[26], обидно!» – говорил папа. А я люблю реактивные самолеты. Машина резко взмывает в небо, я слышу, как рушатся стены моей тюрьмы, моей узкой жизни, стиснутой миллионами других, о которых мне ничего не известно. Громады городских ансамблей и крохотные домики отступают, я лечу поверх всех заграждений, освобожденная от силы тяжести; над моей головой разворачивается беспредельно голубое пространство, под ногами стелются белые пейзажи, ослепительные и несуществующие. Я вне их: нигде и повсюду. И отец принялся рассказывать о том, что он мне покажет, о предстоящих нам совместных открытиях. А я думала: «Мне нужно открыть тебя».

Посадка. Теплый воздух, смешанный запах бензина, моря и сосен; чистое небо, вдали холмы, один из которых называется Гиметт; пчелы, собирающие добычу на лиловой земле. Папа переводил надписи на фронтонах домов: вход, выход, почта. Мне нравилось детское ощущение таинственности языка, возрождавшееся во мне при виде этих букв, нравилось, что, как в детстве, смысл слов и вещей приходил ко мне через папу. «Не смотри», – говорил он мне на автостраде. (Несколько разочарованный тем, что она заменила старую, в ухабах, дорогу его молодости.) «Не смотри: красота храма неотделима от пейзажа; чтобы оценить всю его гармонию, его следует изучать с определенного расстояния, не ближе и не дальше. Наши соборы часто волнуют издалека больше, чем вблизи. А тут совсем по-иному». Эти предосторожности меня умиляли. И в самом деле, Парфенон на вершине холма был похож на гипсовые репродукции, продающиеся в магазинах сувениров. Никакого величия. Но мне это было безразлично. Мне было важно ехать рядом с папой в оранжево-сером «ДС» – греческие такси странного цвета: черносмородинного шербета, лимонного мороженого – и знать, что впереди двадцать дней. Я вошла в гостиничный номер, разложила вещи, не чувствуя себя в роли туристки из рекламного фильма: все, что со мной происходило, было подлинным. На площади, которая выглядит, как одна гигантская терраса кафе, папа заказал для меня вишневый напиток – свежий, легкий, кисловатый, по-детски восхитительный. И я изведала смысл книжного слова «счастье». Я знавала радости, удовольствия, наслаждение, мелкие триумфы, нежность; но эта гармония голубого неба и отдающего ягодой питья, прошлого и настоящего, слитого воедино в дорогом лице, и душевного мира во мне – это мне было неведомо, разве что по далеким воспоминаниям детства. Счастье: оправдание жизни такой, как она есть. Оно обволакивало меня, когда мы ели барашка на вертеле в таверне. Видна была стена Акрополя, купающаяся в оранжевом свете, и папа говорил, что это святотатство; а мне все казалось красивым. Мне нравился аптечный вкус смолистого вина. «Ты идеальный спутник», – говорил папа с улыбкой. На следующий день он улыбался на Акрополе, потому что я ревностно слушала его объяснения: сима, му́тулы, гутты, абака, эхин[27], шейка капители, он обращал мое внимание на легкий изгиб, смягчающий жесткость горизонтальных линий, наклон вертикальных колонн, их округлость, тончайшую изысканность пропорций. Было прохладно, ветрено, безоблачно. Вдалеке я видела море, холмы, сухие домики цвета цельнозернового хлеба, и голос папы лился на меня. Мне было хорошо.

«Западу многое можно поставить в упрек, – говорил он. – Мы совершили крупные ошибки. И все же человек здесь реализовал и выразил себя с полнотой, не знающей себе равных».

Мы наняли машину; посещали окрестности и ежедневно, перед заходом солнца, поднимались на Акрополь, Пникс или Ликавит. Папа отказывался пойти в новый город. «Там не на что смотреть», – говорил он мне. Вечером он вел меня, по совету старого друга, в маленькое «типичное» бистро: пещеру на берегу моря, убранную рыбацкими сетями, раковинами, корабельными фонарями: «Это куда забавнее, чем большие рестораны, которые обожает мать». По мне, это была обычная ловушка для туристов, не хуже и не лучше всякой другой. Только вместо элегантности и комфорта здесь продавали местный колорит и затаенное чувство превосходства над теми, кто по протоптанной колее устремляется в роскошные отели. (Идея рекламы была бы: «Не будьте как все» или «Место, не похожее на все другие».) Папа обменивался по-гречески несколькими словами с хозяином, тот вел нас на кухню, поднимал крышки котелков. (Он поступал так со всеми клиентами, но каждый при этом считал, что ему оказана особая привилегия.) Они тщательно разрабатывали меню. Я ела с аппетитом и безразличием…

Голос Марты:

– Лоранс! Ты должна что-нибудь съесть.

– Я сплю, оставь меня в покое.

– Хотя бы чашку бульона. Я приготовлю тебе бульон.

Она мне помешала. На чем я остановилась? Дорога в Дельфы. Мне нравился суровый светлый пейзаж, резкое дыхание ветра над летним морем; я не видела ничего, кроме камней и воды, оставалась слепа ко всему, что показывал мне отец. (Его глаза, глаза Катрин: мир видится им по-разному, но полным красок, волнующим; а я – слепа рядом с ними.) «Взгляни, – говорил он мне, – у этого скрещения дорог Эдип убил Лая». Это случилось вчера, эта история касалась его лично. Пещера Пифии, стадион, храмы; он объяснял мне каждый камень, я слушала, старалась изо всех сил: тщетно; прошлое не оживало. Я уже слегка устала удивляться, вскрикивать. Возничий[28]. «Потрясающе, а?» – «Да. Красиво!» Я понимала, чем может пленить этот высокий мужчина из зеленой бронзы, но потрясения не испытывала. Это рождало во мне чувство неловкости, угрызения совести. Я предпочитала часы, которые мы проводили в маленьких бистро, разговаривая за бутылкой узо. Он говорил мне о своих давних путешествиях: как ему хотелось, чтобы Доминика ездила вместе с ним, и мы тоже, когда подросли. «Подумать только, она побывала на Бермудах и в Америке, но не видела Греции и Италии! И все же она переменилась к лучшему, – сказал он мне. – Может быть, оттого, что ей был нанесен жестокий удар, не знаю. Она стала более открытой, зрелой, мягкой и судит умнее». Я с ним не спорила; я не хотела лишать бедную маму тех крох дружбы, которые он ей уделял.

С чего же нужно начать, чтобы раскрутить нить времени? С Дельф? Мы сидели в кафе над долиной; за широкими стеклянными окнами угадывалась ясная холодная ночь, мириады звезд. Играл маленький оркестр; было полно народу: американские туристы – две супружеские пары, остальные местные: влюбленные, компании молодых парней, целые семьи. Одна девочка лет трех-четырех вдруг принялась танцевать, крохотная, темноволосая, с большими черными глазами, в желтом платье, которое колокольчиком раздувалось вокруг ее колен, в белых носочках; она кружилась, подняв руки, в экстазе, точно обезумев. Она была во власти музыки, захвачена, ослеплена, опьянена, преображена. Жирная и добродушная, ее мать болтала с другой толстухой, покатывая взад-вперед коляску с младенцем; нечувствительная к музыке, к ночи, она время от времени бросала на маленькую менаду[29] коровий взгляд.