Симона Бовуар – Прелестные картинки (страница 14)

– Еще как! Все воскресенье буду спать и играть в бадминтон. В понедельник начинаю действовать.

Машина выезжает из тоннеля. Лоранс увеличивает скорость, не отрывая взгляда от зеркала. Обогнать, уступить, обогнать, обогнать, уступить. Субботний вечер: последние машины покидают Париж. Она любит вести машину, и Жан-Шарль не страдает пороком многих мужей: что бы он ни думал, замечаний не делает. Она улыбается. В конечном счете у него не так уж много недостатков, и, когда они едут бок о бок, у нее часто возникает иллюзия, хотя она знает ей цену, что они «созданы друг для друга». Она принимает решение: на этой неделе поговорю с Люсьеном. Вчера он снова сказал ей с упреком: «Ты никого не любишь!» Правда ли это? Нет. Он мне нравится; я порву с ним, но он мне нравится. Мне, в общем, все нравятся. Кроме Жильбера.

Она сворачивает с автострады на узкую пустую дорогу. Жильбер будет в Февроле. По телефону голос Доминики звучал торжествующе: «Жильбер будет здесь». Зачем он приедет? Может, решил поставить на дружбу? Это ему не поможет, когда правда выйдет на свет. Или он явится именно для того, чтобы все сказать? Руль под пальцами Лоранс влажнеет. Доминика продержалась последний месяц только потому, что сохраняла надежду.

– Я спрашиваю себя, почему Жильбер согласился приехать?

– Может, он отказался от своих матримониальных планов.

– Сомневаюсь.

День холодный, серый, цветы увяли; но окна сияют во мраке, в гостиной дрова пылают ярким огнем; народу мало, общество, однако, изысканное: Дюфрены, Жильбер, Тирион с женой. Лоранс знала его с детства – он был коллегой отца; теперь он самый знаменитый адвокат Франции. Поэтому не приглашены Марта и Юбер. Они недостаточно представительны. Улыбки, рукопожатия; Жильбер целует руку, которую Лоранс отказалась ему подать месяц назад; он смотрит на нее многозначительным взглядом, предлагая:

– Хотите выпить чего-нибудь?

– Немного погодя, – говорит Доминика. Она хватает Лоранс за плечо. – Поднимись сначала причесаться, ты совершенно растрепана.

В спальне она улыбается:

– Вовсе ты не растрепана. Я хотела поговорить с тобой.

– Неприятности?

– Что за пессимизм!

Глаза Доминики блестят. Она немного чересчур элегантна: блузка в стиле начала века и длинная юбка (кому она подражает?). Она говорит возбужденно:

– Представь себе, что я узнала, где собака зарыта.

– Да?

Как может Доминика сохранять кокетливо-вызывающий вид, если она знает?

– Держись, ты здорово удивишься. – Она делает паузу. – Жильбер вернулся к своей старой пассии – Люсиль де Сен-Шамон.

– Почему ты так решила?

– А меня просветили. Он все время торчит у нее, проводит уик-энды в Мануаре. Странно, правда? После всего, что он мне о ней рассказывал! Хотела бы я знать, как ей это удалось. Я ее недооценивала.

Лоранс молчит. Несправедливое превосходство того, кто знает, над тем, кто не знает. Тошнотворно. Открыть ей глаза? Не сегодня, когда дом полон гостей.

– Может, это не Люсиль, а какая-нибудь ее приятельница.

– Как же! Станет она поощрять идиллию Жильбера с другой. Теперь понятно, почему он скрывал ее имя: боялся, что я расхохочусь ему в лицо. Не понимаю я этой прихоти. Но во всяком случае, это ненадолго. Раз Жильбер бросил ее, познакомившись со мной, значит у него были на это свои причины, они остаются в силе. Он вернется ко мне.

Лоранс ничего не говорит. Молчание затягивается. Это должно было бы удивить Доминику, но нет: она слишком привыкла задавать вопросы и сама отвечать на них. Она говорит мечтательно:

– Надо бы послать Люсиль письмо с подробным описанием ее анатомии и вкусов.

Лоранс подскакивает:

– Этого ты не сделаешь!

– Было бы забавно. Как у нее вытянулась бы физиономия! И у Жильбера! Нет. Он бы не простил мне этого до самой смерти. Я избрала противоположную тактику – стану предельно милой. Отвоюю потерянное. Я очень рассчитываю на нашу поездку в Ливан.

– Ты думаешь, поездка состоится?

– Как? Разумеется! – Голос Доминики повышается. – Он давным-давно пообещал мне отпраздновать Рождество в Баальбеке. Все об этом знают. Не может же он теперь смыться.

– Но та, другая, будет против.

– Я поставлю вопрос ребром: или он со мной едет, или я отказываюсь встречаться с ним.

– Шантажом ты его не возьмешь.

– Он не хочет меня потерять. Эта история с Люсиль гроша ломаного не стоит.

– Зачем же он тебе сказал об этом?

– Отчасти из садизма. И потом, он хочет располагать своим временем, уик-эндами особенно. Но ты видишь: стоило мне проявить настойчивость, и он явился.

– В таком случае поставь вопрос ребром.

Может, это выход. Доминика получит удовлетворение от мысли, что отношения разрывает она. А позднее, когда она узнает правду, самое тяжелое уже будет позади.

Гостиная гудит от смеха, раската голосов, они пьют вино, виски, мартини. Жан-Шарль протягивает Лоранс стакан ананасового сока.

– Ничего дурного не случилось?

– Нет. Но и ничего хорошего. Посмотри на них.

Жестом собственницы Доминика положила ладонь на руку Жильбера.

– Подумать только, что ты не был здесь три недели. Ты слишком много работаешь. Надо уметь отдыхать.

– Я умею, – говорит он равнодушно.

– Нет, не умеешь. По-настоящему растормаживает только деревня.

Она улыбается ему с шаловливым кокетством, это ново и вовсе ей не идет. Она говорит очень громко.

– Или путешествия, – добавляет Доминика. И, не отпуская руки Жильбера, сообщает Тириону: – Мы собираемся провести Рождество в Ливане.

– Великолепная мысль. Говорят, там потрясающе.

– Да. По-моему, забавно будет встретить Рождество в жарких краях. С Рождеством всегда ассоциируется снег…

Жильбер ничего не отвечает. Доминика натянута как струна и может сорваться от одного слова. Он, должно быть, чувствует это.

– Нашему другу Люзаршу пришла в голову очаровательная идея, – говорит госпожа Тирион, блондинка с певучим голосом. – Сочельник-сюрприз. Он сажает двадцать пять приглашенных в самолет – и мы не знаем, где приземлимся: в Лондоне, в Риме, в Амстердаме или еще где-нибудь. Естественно, он заказал столики в самом красивом ресторане города.

– Забавно, – говорит Доминика.

– Обычно люди не слишком изобретательны, когда дело касается развлечений, – говорит Жильбер.

Еще одно слово, утратившее смысл для Лоранс. Иногда в кино ей интересно, смешно. Но развлечения… А Жильбер развлекается? Сесть в самолет, не зная, куда он летит, развлечение ли это? Может, подозрения, возникшие у нее на днях, обоснованы?

Она присаживается к Жан-Шарлю и Дюфренам, устроившимся возле камина.

– Жаль, что в современных зданиях камин – недоступная роскошь, – говорит Жан-Шарль.

Он глядит в огонь, отблески которого пляшут на его лице. Он снял замшевую куртку, расстегнул ворот спортивной рубашки; он кажется моложе, менее скованным, чем обычно. (Впрочем, и Дюфрен в своем велюровом костюме – тоже, или тут дело только в одежде?)

– Я забыл рассказать тебе анекдот, от которого придет в восторг твой отец, – говорит Жан-Шарль. – Голдуотеру[17] до того нравится, как горят дрова, что летом он охлаждает свой дом кондиционером и разжигает большой огонь.

Лоранс смеется:

– Да, папе это понравится…

На журнальном столике около нее – «Реалите», «Экспресс», «Кандид», «Вотр жарден», несколько книг: Гонкуровская премия, премия Ренодо. По дивану разбросаны пластинки, хотя Доминика никогда не слушает музыку. Лоранс вновь оборачивается к ней – улыбающаяся, довольная, она разглагольствует, оживленно жестикулируя:

– Ну нет! Я уж предпочитаю пообедать у «Максима». Тут, по крайней мере, можешь быть уверен, что повар не плевал в тарелку и что твои колени не коснутся господина, сидящего за соседним столиком. Я знаю, у снобов сейчас в моде маленькие бистро, но они не дешевле, воняют пригорелым салом и там все время об кого-нибудь трешься.

– А вы бывали у «Гертруды»?

– Да, бывала. За те же деньги лучше пойти в «Серебряную башню».

Вид у нее непринужденный. Почему приехал Жильбер? Лоранс слышит смех Жан-Шарля, смех Дюфрена.