Симона Бовуар – Прелестные картинки (страница 16)

Они все сидят, кроме Тириона, который расхаживает, потрясая рукавами воображаемой мантии.

– Какого я мнения о дамочках в моем ремесле, моя милая? – говорит он Жизель. – Да самого наилучшего; многие из них прелестны, многие не лишены таланта (как правило, это не совпадает). Но одно бесспорно: ни одна из них не способна успешно выступить в суде присяжных. Пороху не хватит, авторитета и – сейчас я вас удивлю – чувства сцены, без которого не обойтись.

– На наших глазах женщины овладевали профессиями, которые всегда казались недоступными для них, – говорит Жан-Шарль.

– С самой ушлой, самой красноречивой из них, клянусь вам, я управлюсь в два счета перед судом присяжных, – говорит Тирион.

– Вас, возможно, ждут сюрпризы, – говорит Жан-Шарль. – Что до меня, то я верю: будущее принадлежит женщинам.

– Возможно, при условии, однако, что они не будут по-обезьяньи копировать мужчин, – говорит Тирион.

– Заниматься мужским делом – не значит копировать мужчин.

– Не понимаю, Жан-Шарль, – говорит Жизель Дюфрен, – это говорите вы, который всегда держит нос по ветру; не станете же вы меня уверять, что вы феминист. Феминизм в наше время – пройденный этап.

Феминизм: последнее время только и говорят об этом. Лоранс тотчас перестает слушать. Феминизм, психоанализ, общий рынок, ударная сила – она не знает, что об этом думать, ничего не думает. У меня аллергия. Она смотрит на мать, которая возвращается в комнату с натянутой улыбкой на губах. Завтра, через два дня, на этой неделе Жильбер ей все скажет. Голос прозвучал, прозвучит в «зоне покоя»: «Мерзавец! Мерзавец!» Перед взором Лоранс цветы, похожие на злых птиц. Когда она приходит в себя, госпожа Тирион разглагольствует:

– Меня тошнит оттого, что все подвергается систематическому поношению. Двадцать пятого января на обеде в пользу голодающих детей нам подали за двадцать тысяч франков чашечку риса и стакан воды, обычное меню маленьких индусов. Разве это не было красиво задумано? Так что же? Смешки в левой печати. А что бы они запели, если б мы ели икру и паштет из гусиных печенок!

– Раскритиковать можно все, – говорит Доминика, – не стоит обращать внимания.

Вид у нее отсутствующий, она рассеянно отвечает госпоже Тирион, между тем как остальные четверо усаживаются за бридж; Лоранс открывает «Экспресс» – информация, разложенная на тоненькие рубрики, глотается, как чашка молока: без сучка без задоринки, ничто не задевает, не царапает. Ее клонит ко сну, она поспешно встает, когда Тирион отходит от карточного стола, заявляя:

– У меня завтра трудный день. Мы вынуждены уехать.

– Я пойду наверх лягу, – говорит она.

– Здесь, должно быть, чудесно спится, – говорит госпожа Тирион. – И наверное, нет нужды в снотворных. В Париже без них не обойдешься.

– А я покончила со снотворными с тех пор, как купила гармонизатор[18], – говорит Жизель Дюфрен.

– Я пробовал одну из убаюкивающих пластинок, но она меня ничуть не убаюкала, – весело говорит Жан-Шарль.

– Мне рассказывали об удивительном аппарате, – говорит Тирион, – включаешь его в электросеть, он дает световые сигналы, монотонные и завораживающие, они вас усыпляют, а он выключается сам по себе. Непременно закажу такой.

– Сегодня вечером мне ничего не надо, – говорит Лоранс.

Эти комнаты в самом деле прелестны: стены затянуты набивным полотном, деревенские кровати под лоскутными покрывалами, на умывальнике – фаянсовый таз и кувшин. В стене почти незаметная дверь, ведущая в ванную комнату. Лоранс высовывается в окно и вдыхает холодный запах земли. Через минуту Жан-Шарль будет здесь: она хочет думать только о нем, о его профиле в пляшущих отблесках огня. И внезапно он уже в спальне, обнимает ее, нежность обжигающей лавой струится по жилам Лоранс, и, когда губы их сливаются, у нее от желания подкашиваются ноги.

– Ну вот! Бедная девочка! Ты не очень перепугалась?

– Нет, – говорит Лоранс. – Я была так счастлива, что не раздавила велосипедиста.

Она откидывает голову на спинку удобного кожаного кресла. Сейчас она уже не так счастлива, неведомо почему.

– Хочешь чаю?

– Не беспокойся.

– Это займет не больше пяти минут.

Бадминтон, телевизор; когда мы выбрались, уже стемнело; я ехала небыстро. Ощущала присутствие Жан-Шарля рядом со мной, вспоминала нашу ночь, не отрывая при этом взгляда от дороги. Внезапно с тропинки направо от меня в свет фар выскочил рыжий велосипедист. Я резко повернула руль, машина покачнулась и опрокинулась в кювет.

– Ты как?

– В порядке, – сказал Жан-Шарль. – А ты?

– В порядке.

Я выключила двигатель. Дверца отворилась.

– Вы ранены?

– Нет.

Группа велосипедистов – юноши, девушки – окружила машину, лежавшую неподвижно вверх колесами, которые продолжали крутиться; я крикнула рыжему: «Дурак!» – но какое облегчение! Думала, что проехала по его телу. Я бросилась в объятия Жан-Шарля: «Дорогой, нам здорово повезло. Ни царапины!»

Он не улыбался.

– Машина разбита.

– Да, но лучше она, чем ты или я.

Около нас остановились другие машины; один из мальчиков объяснял:

– Этот идиот ехал не глядя, бросился под колеса, а эта милая дама свернула влево.

Рыжий бормотал извинения, остальные благодарили меня.

– Он за вас молиться должен!

На краю мокрой дороги рядом с разломанной машиной я ощутила, что во мне вспенивается радость, как шампанское. Я любила этого кретина-велосипедиста за то, что не убила его, и его товарищей, улыбавшихся мне, и незнакомых людей, которые предлагали довезти нас до Парижа. Внезапно у меня закружилась голова, и я потеряла сознание.

Она очнулась на заднем сиденье «ДС»[19]. Обратный путь Лоранс помнила плохо: шок был все же сильный. Жан-Шарль говорил, что придется покупать новую машину, что за разбитую больше двухсот тысяч франков не выручишь; он был недоволен, понятно; труднее было принять то, что он, казалось, сердился. Не моя же это вина, я скорее горжусь тем, как мягко положила нас в кювет; но, в конце концов, все мужья убеждены, что водят лучше, чем их жены. Да, теперь я припоминаю, как вечером, когда я, перед тем как лечь, сказала: «Никто бы не выкрутился в таком положении, не раздолбав машину», он ответил: «Не думаю, что это было так уж изобретательно: наша страховка компенсирует только ущерб, нанесенный третьему лицу».

– Что ж, по-твоему, лучше было убить этого парня?

– Ты его не убила бы: сломала бы ногу…

– Прекрасно могла убить.

– Ну и поделом. Все свидетели стали бы на твою сторону.

Он так не думал, сказал просто, чтобы мне насолить, поскольку убежден, что я могла отделаться меньшими расходами. А это неправда.

– Вот чай, особая смесь, – говорит отец, ставя поднос на стол, заваленный журналами. – Знаешь, о чем я думаю? Интересно, если бы девочки были в машине, сохранился бы у тебя тот же рефлекс?

– Не знаю, – говорит Лоранс.

Она колеблется. Жан-Шарль – это как бы мое другое «я», думает она. Мы солидарны. Я действовала, точно была одна. Но подвергнуть риску моих девочек, чтобы спасти незнакомца, – нелепость! А Жан-Шарль? Он занимал место смертника в машине. В конце концов, ему есть из-за чего сердиться.

Отец возобновляет разговор:

– Вчера, когда девочки были со мной, я бы скорее смел с лица земли детский приют, чем пошел на малейший риск.

– А уж до чего они были довольны! – говорит Лоранс. – Ты задал им королевский пир.

– А! Я отвез их в один из маленьких ресторанов, где еще подают настоящие сливки, цыплят, которые откормлены хорошим зерном, настоящие яйца. Ты знаешь, что в США курам дают водоросли и что в яйца приходится впрыскивать специальное химическое вещество, чтобы придать им вкус яйца?

– Это меня не удивляет. Доминика привезла мне из Нью-Йорка шоколад с химическим ароматом шоколада.

Они смеются. Подумать только, я не провела с ним ни одного уик-энда в жизни! Он подает чай в разрозненных чашках. Старая керосиновая лампа, переделанная в электрическую, освещает стол, на котором раскрыт том «Плеяды»: у него есть вся библиотека «Плеяды». Ему не приходится терзать воображение, чтоб развлечься.

– У Луизы забавный ум, – говорит он. – Но похожа на тебя Катрин. В ее возрасте ты была так же серьезна.

– Да, я была на нее похожа, – говорит Лоранс.

(Будет ли она похожа на меня?)

– Я нахожу, что у нее очень развилось воображение.

– Можешь себе представить, Марта меня увещевает: я, видишь ли, обязана повести ее к первому причастию!

– Она мечтает всех нас обратить. Она не проповедует, но ставит себя в пример. Всем своим видом она говорит: посмотрите, как вера преображает женщину, какую внутреннюю красоту дает. Бедняжка, не так-то легко выявить наружу внутреннюю красоту.

– Ты злой.

– Да нет, она славная девочка. Вы с Доминикой обе сделали блестящую карьеру; существование домохозяйки так тускло, поэтому Марта поставила на святость.