Симона Бовуар – Прелестные картинки (страница 17)

– К тому же иметь Юбера единственным свидетелем твоей жизни явно недостаточно.

– Кто был в Февроле?

– Жильбер Мортье, Дюфрены, Тирион с женой.

– Она принимает этого подлеца! Помнишь, он приходил к нам – говорит без умолку, а за душой ничего. Не хвалясь, скажу, что начинал лучше его. Вся его карьера построена на грязных интригах и саморекламе. И Доминика хотела, чтобы я стал таким!

– Ты бы не смог.

– Смог бы, если б совершил те же гнусности, что он.

– Именно это я и хочу сказать.

Доминика ничего не поняла. «Он предпочел роль посредственности». Нет. Жизнь без компромиссов, время, освобожденное для раздумий, наслаждения культурой, вместо суетливого существования людей маминого круга; да и я живу не лучше.

– Твоя мать процветает по-прежнему?

Лоранс колеблется.

– У нее неладно с Жильбером Мортье. Я полагаю, что он собирается ее оставить.

– Вот уж полная неожиданность для нее! Она умнее мисс Планеты и на вид приятней госпожи Рузвельт, это дает ей основание считать себя выше всех женщин.

– Сейчас она очень несчастна. – Лоранс понятна резкость отца, но ей жаль мать. – Знаешь, я думала над тем, что ты мне говорил о несчастье. И все же оно существует. Ты остаешься самим собой в любой ситуации, но это не каждому дано.

– То, что доступно мне, доступно любому. Я не исключение.

– А я думаю, что исключение, – нежно говорит Лоранс. – Например, одиночество мало кого не тяготит.

– Потому что люди не отдаются ему всей душой. Самые большие радости были мне дарованы одиночеством.

– Ты в самом деле доволен своей жизнью?

– Я никогда не совершил ничего, в чем мог бы себя упрекнуть.

– Тебе повезло.

– А ты своей недовольна?

– Довольна! Но я себя во многом упрекаю: слишком мало занимаюсь дочками, слишком мало бываю с тобой.

– У тебя дом и работа.

– Да, но все же…

Не будь Люсьена, у меня оставалось бы больше времени, я чаще видела бы папу и могла бы, как он, читать, размышлять. Моя жизнь чересчур загромождена.

– Ты видишь, мне уже надо ехать. – Она поднимается. – Твоя особая смесь восхитительна.

– Скажи, ты уверена, что не получила внутренних контузий? Ты должна пойти к врачу.

– Нет-нет. Я себя чувствую отлично.

– Что вы будете делать без машины? Хочешь взять мою?

– Не хочу лишать тебя колес.

– Какое же это лишение! Я редко ею пользуюсь. Мне больше по вкусу пешие прогулки.

Как это на него похоже, думает она взволнованно, садясь за руль. Ни на чей счет он не обольщается, и не приведи бог попасть ему на зубок, но он чуток, внимателен, всегда готов помочь. Она еще ощущает вокруг себя теплый полумрак его квартиры. Расчистить жизнь от всего лишнего. Я должна избавиться от Люсьена.

Сегодня же вечером, решила Лоранс. Она сказала, что встретится с Моной; Жан-Шарль поверил, он всегда ей верит, ему не хватает воображения. Сам он, безусловно, не изменяет ей, и ревновать ему и в голову не приходит.

– Тут красиво, ты не находишь?

– Очень красиво, – говорит она.

Они провели час у Люсьена, а потом она настояла на том, чтобы пойти куда-нибудь. Ей казалось, что в общественном месте легче объясниться, чем в интимной обстановке. Он повел ее в элегантное кабаре в стиле девятисотых: приглушенный свет, зеркала, зеленые растения, укромные уголки с диванами. Ей могло бы прийти в голову такое обрамление для фильма – рекламы какой-нибудь марки шампанского или выдержанного коньяка. Вот один из недостатков ее профессии: она слишком хорошо знает, как делаются декорации, под ее взглядом они распадаются на составные части.

– Что ты будешь пить? У них замечательный виски.

– Закажи мне, а выпьешь сам.

– Ты сегодня прекрасна.

Она мило улыбается:

– Ты мне говоришь это каждый раз.

– Это каждый раз так.

Она бросает взгляд на свое отражение в зеркале. Хорошенькая женщина, сдержанно веселая, чуть капризная, чуть таинственная – такой видит меня Люсьен. Мне это нравилось. А для Жан-Шарля я деловая, прямая, цельная. Тоже неправда. Приятная внешность, да. Но многие женщины куда более красивы. Перламутровая брюнетка с большими зелеными глазами, обрамленными огромными искусственными ресницами, танцует с мужчиной немного моложе ее; я понимаю, что от такого создания можно потерять голову. Они улыбаются друг другу, временами щека касается щеки. Любовь ли это? Мы ведь тоже улыбаемся друг другу, и руки наши встречаются.

– Если б ты знала, какая пытка эти уик-энды! Субботняя ночь… В другие ночи я еще могу сомневаться. Но тут я знаю. Это раскаленное жерло в недрах моей недели. Я напился.

– Мне это не так уж важно.

– Когда ты со мной, тебе это тоже не важно.

Она не отвечает. До чего же он стал зануден! Сплошные упреки. Еще один, и продолжу: и правда…

– Потанцуем? – предлагает он.

– Пойдем.

Сегодня же вечером, повторяет она себе. Почему сегодня? Не из-за ночи в Февроле, ее не тяготит переход из одной кровати в другую: все так похоже. К тому же Жан-Шарль охладил ее чувства, когда после катастрофы она бросилась в его объятия, а он сухо заметил: «Машина разбита». Подлинная – и единственная – причина в том, что, когда разлюбишь, любовь становится невыносима. Чистая потеря времени. Они молчат, как молчали нередко, но ощущает ли он, что это иное безмолвие?

Как за это взяться? – спрашивает она себя, садясь на диванчик. Она закуривает. В старомодных романах закуривают беспрестанно, это не выглядит естественно, говорит Жан-Шарль. Но в жизни часто случается прибегнуть к сигарете, когда надо преодолеть смущение.

– Ты тоже пользуешься «крикетом»? – говорит Люсьен. – Ты женщина со вкусом. Это так уродливо.

– Зато удобно.

– Как бы я хотел подарить тебе красивую зажигалку! По-настоящему красивую. Золотую. Но я лишен даже права делать тебе подарки.

– Ну-ну, ты их делал.

– Пустяки.

Духи, шарфики – она говорила, что это образчики для рекламы. Но разумеется, от пудреницы или зажигалки из золота Жан-Шарль бы взбеленился.

– Ты знаешь, я не дорожу вещами. То, что я их рекламирую, отбило у меня интерес…

– Не вижу связи. Красивая вещь остается надолго как воспоминание. Вот от этой зажигалки, например, я давал тебе прикурить, когда ты впервые пришла ко мне.

– Можно вспоминать и без этого.

В сущности, Люсьен тоже живет внешней жизнью, хотя и по-иному, чем Жан-Шарль. Из всех, кого я знаю, только папа другой. Он верен тому, что в нем, а не в вещах.

– Почему ты говоришь со мной таким тоном? – спрашивает Люсьен. – Ты хотела пойти куда-нибудь – мы пошли; я выполняю все твои желания. Ты могла бы быть полюбезнее.

Она не отвечает.

– За весь вечер ты не сказала мне ни единого нежного слова.

– Не было случая.

– Теперь никогда не бывает случая.