Симона Бовуар – Гостья (страница 54)

– Ничего, – ответила Элизабет. Она умолкла. Она зашла слишком далеко. Я зашла слишком далеко – сказала она себе. – Слишком далеко. Но тогда, значит, циничное отвращение перед собственным персонажем, это тоже было нарочно? И презрение к этому отвращению, которое она как раз себе придумывала, не было ли и оно тоже комедией? А само сомнение в этом презрении… Это приводило в ужас: если стремишься быть искренним, значит, не можешь уже остановиться?

– Мы хотим с тобой проститься, – сказала Франсуаза. – Нам надо идти.

Элизабет вздрогнула. Все трое стояли напротив нее и, казалось, чувствовали себя очень неловко. Должно быть, во время молчания у нее был весьма странный вид.

– До свидания, на днях я зайду в театр, – сказала она, провожая их до двери. Вернувшись в мастерскую, она подошла к столу, налила себе большой стакан водки и залпом выпила его. А если бы она продолжала смеяться? Если бы она крикнула им: «Я знаю, что вы знаете». Они были бы удивлены. Но только зачем? Слезы, возмущение – это была бы еще одна комедия, более утомительная и такая же бесполезная. Выбраться из этого не было никакой возможности: ни в одной точке мира, ни даже в ней самой для нее не было припасено никакой истины.

Элизабет взглянула на грязные тарелки, на пустые стаканы, на полную окурков пепельницу. Не всегда же им торжествовать, что-то, наверное, можно сделать. Что-то, в чем будет замешан Жербер. Она присела на край дивана. Ей вспомнились перламутровые щеки и белокурые волосы Ксавьер, и еще блаженная улыбка Пьера, когда он танцевал с ней. Все это вихрем пронеслось у нее в голове, но завтра она сумеет навести порядок в своих мыслях. Что-то надо совершить, какой-нибудь подлинный поступок, который заставит лить настоящие слезы. В эту минуту она, возможно, почувствует, что тоже действительно жила. Значит, гастроли не состоятся, пьесу Клода поставят. Значит…

– Я пьяна, – прошептала она.

Оставалось только заснуть и дождаться утра.

Глава X

– Два черных, один со сливками и круассаны, – заказал Пьер. Он улыбнулся Ксавьер: – Вы не слишком устали?

– Развлекаясь, я никогда не устаю, – сказала Ксавьер. Она поставила перед собой пакет с розовыми креветками, двумя огромными бананами и тремя сырыми артишоками. По возвращении от Элизабет никому не захотелось идти спать. На улице Монторгёй они съели луковый суп и прогулялись по Центральному рынку, очаровавшему Ксавьер.

– До чего в такое время приятно в «Доме», – сказала Франсуаза.

В кафе было почти пусто; стоя на коленях, мужчина в комбинезоне протирал мыльный пол, распространявший запах стирки. Когда официант ставил заказанное на столик, одна высокая американка в вечернем платье запустила ему в голову бумажным шариком.

– Она неплохо держится, – с улыбкой заметил он.

– Это прекрасно – пьяная американка, – убежденно сказала Ксавьер. – Они единственные, кто может напиваться до смерти и не превращаться сразу в отбросы.

Взяв два кусочка сахара, она подержала их на весу над своим стаканом и уронила в кофе.

– Что вы делаете, бедняжка, – сказал Пьер, – вы не сможете его пить.

– Но я нарочно, это чтобы было не так вредно, – сказала Ксавьер, с осуждающим видом взглянув на Франсуазу с Пьером. – Вы не отдаете себе отчета, вы травите себя своим кофе.

– Говорите что хотите, – весело отозвалась Франсуаза. – Вы сами поите нас чаем, а это еще хуже!

– Да, но я-то со знанием дела, – тряхнув головой, возразила Ксавьер. – А вы, вы пьете, не отдавая себе отчета, как сыворотку.

Вид у нее был посвежевший, волосы блестели, глаза сияли, как эмаль. Франсуаза заметила, что светлую радужную оболочку ее глаз окружал темно-синий цвет. Лицо Ксавьер таило в себе бесконечные открытия. Да и сама она была непрерывной новизной.

– Послушайте их, – сказал Пьер.

У окна тихонько шепталась какая-то пара; молодая женщина кокетливо трогала свои забранные в сетку черные волосы.

– Вот так, – говорила она, – никто никогда не видел моих волос, они только мои.

– Ах уж эти простушки, – с презрительной миной сказала Ксавьер. – Им приходится придумывать себе что-то ценное, какими ничтожными они должны себя ощущать.

– Верно, – согласилась Франсуаза. – Эта бережет свои волосы, Элуа – свою девственность, а Канзетти – свое искусство. Это позволяет им не обращать внимания на все остальное.

Ксавьер едва заметно улыбнулась, и Франсуаза не без зависти уловила эту улыбку; какая, должно быть, это сила – чувствовать себя столь бесценной для себя самой.

Уже довольно долго Пьер разглядывал дно своего стакана, мускулы его обмякли, глаза были мутными, и мучительная тупость преобразила его черты.

– Вам так и не стало лучше? – спросила Ксавьер.

– Нет, – отвечал Пьер, – нет. Бедному Пьеру не стало лучше.

Они начали эту игру еще в такси; Франсуаза всегда потешалась, глядя, как Пьер импровизирует сцены, но себе отводила лишь второстепенные роли.

– Пьер не бедный, Пьер прекрасно себя чувствует, – с ласковой настойчивостью говорила Ксавьер, почти вплотную приблизив к Пьеру лицо, на котором читалась угроза.

– Ведь с вами все хорошо?

– Да, мне хорошо, – поспешно ответил Пьер.

– Тогда улыбнитесь, – сказала Ксавьер.

Губы Пьера сплющились и растянулись почти до ушей, вместе с тем взгляд его стал испуганным, вокруг улыбки корчилось лицо мученика. Это поразительно, что он мог делать со своим лицом. Внезапно пружина как будто лопнула, и улыбка вновь преобразилась в плачущую мину. Ксавьер задохнулась от смеха, потом с важностью гипнотизера снизу вверх провела рукой перед лицом Пьера. Снова появилась улыбка; с мрачным видом Пьер провел сверху вниз пальцем перед губами, и улыбка исчезла. Ксавьер смеялась до слез.

– Каким именно методом пользуетесь вы, мадемуазель? – спросила Франсуаза.

– Своим собственным, – скромно отвечала Ксавьер. – Смесь внушения, устрашения и убеждения.

– И вы добиваетесь хороших результатов?

– Поразительных! – заявила Ксавьер. – Если бы вы знали, в каком состоянии он был, когда я взяла его в руки.

– Это верно, всегда нужно учитывать исходную точку, – заметила Франсуаза. – Больной выглядел скверно. Он с жадностью хватал губами табак прямо из трубки, словно осел из своей кормушки, глаза у него были выпучены, и он действительно жевал табак.

– Великий боже, – с ужасом произнесла Ксавьер и продолжала поучительным тоном: – Послушайте, есть можно только то, что съедобно, табак несъедобен, значит, вы совершаете ошибку, поедая табак.

Покорно выслушав ее, Пьер снова начал есть из трубки.

– Это вкусно, – проникновенным тоном заявил он.

– Надо испробовать психоанализ, – предложила Франсуаза. – А не бил ли его в детстве отец веткой бузины?

– При чем тут это? – спросила Ксавьер.

– Он ест табак, чтобы стереть память об ударах, – отвечала Франсуаза. – Табак – то же, что сердцевина бузины, это символическое уподобление, вот он и уничтожает его.

Лицо Пьера угрожающе изменилось: оно страшно покраснело, щеки надулись, глаза налились кровью.

– Теперь уже совсем невкусно, – сердито произнес он.

– Оставьте это. – Ксавьер взяла из его рук трубку.

– Ох! – Пьер взглянул на свои пустые руки. – Ох! – протяжно простонал он и всхлипнул, по щекам его внезапно полились слезы. – Ох, я такой несчастный!

– Вы пугаете меня, – сказала Ксавьер. – Прекратите.

– Ох! Я такой несчастный, – повторил Пьер. С ужасающе детским выражением лица он плакал горючими слезами.

– Перестаньте, – повторила Ксавьер. Ее черты исказились от страха. Рассмеявшись, Пьер вытер глаза.

– Каким бы поэтичным идиотом ты мог быть, – сказала Франсуаза. – Можно было бы горячо полюбить идиота с подобным лицом.

– Не все еще потеряно, – заметил Пьер.

– А в театре никогда не бывает роли идиота? – спросила Ксавьер.

– Одну такую я знаю, великолепную, в пьесе Валье-Инклана[7], но это немая роль, – ответил Пьер.

– Жаль, – с насмешливым и нежным видом сказала Ксавьер.

– Элизабет опять донимала тебя с пьесой Клода? – спросила Франсуаза. – Я поняла, что ты отбился, сказав, что следующей зимой мы уедем на гастроли.

– Да, – с задумчивым видом отвечал Пьер, мешая ложкой оставшийся кофе. – А почему ты, в сущности, противишься этому проекту? – спросил он. – Если мы не совершим это путешествие на будущий год, то, боюсь, нам никогда уже его не осуществить.

Франсуаза ощутила досаду, но до того незначительную, что была этим чуть ли не удивлена. Она все воспринимала приглушенно и смягченно, словно укол кокаина притупил чувствительность ее души.

– Но пьеса тоже рискует никогда не быть сыгранной, – заметила она.

– Наверняка мы еще сможем поработать, когда не будет больше возможности покидать Францию, – пожав плечами, коварно сказал Пьер. – И потом, моя пьеса не самоцель. Мы столько работали в своей жизни, тебе не хочется каких-то перемен?

И это как раз в тот момент, когда они были близки к цели: в течение следующего года она закончила бы свой роман, а Пьер наконец пожал бы плоды своей десятилетней работы. Она отлично сознавала, что год отсутствия – это своего рода крах, но вспоминала об этом с каким-то ленивым равнодушием.

– О! Что касается меня, ты знаешь, как я люблю путешествовать, – сказала она.