Симона Бовуар – Гостья (страница 55)

Бороться не стоило труда, она знала, что побеждена, но не Пьером, а самой собой. Та тень сопротивления, которая все еще теплилась в ней, была недостаточно сильна, чтобы надеяться довести борьбу до конца.

– Тебя не прельщает возможность представить себе нас на палубе «Кайро-Сити», созерцающими приближающийся греческий берег! – сказал Пьер. Он улыбнулся Ксавьер. – Вдалеке, как крохотный смешной монумент, виднеется Акрополь. Мы быстро берем такси, которое, трясясь, доставит нас по ухабистой дороге в Афины.

– И мы пойдем обедать в Национальный сад, – подхватила Франсуаза, весело взглянув на Ксавьер. – Она вполне способна полюбить жареные креветки и бараньи потроха, и даже вино со смолистым привкусом.

– Наверняка полюблю, – отозвалась Ксавьер. – Что мне не нравится, так это благоразумная кухня, которая существует во Франции. Вот увидите, там я стану обжорой.

– В этом отношении все примерно так же омерзительно, как в китайском ресторане, где вы получали удовольствие, – сказала Франсуаза.

– А мы будем жить в тех самых кварталах с маленькими лачугами из дерева и жести? – спросила Ксавьер.

– Не получится, там нет отелей, – отвечал Пьер. – Это месторасположение эмигрантов. Но мы будем проводить там много времени.

Приятно будет увидеть все это вместе с Ксавьер, ее взгляд преображал любые предметы. Когда только что ей показывали бистро Центрального рынка, груды моркови, бродяг, Франсуазе почудилось, будто она все это видит впервые. Она взяла горсть розовых креветок и стала их чистить. Под взглядом Ксавьер кишащие набережные Пирея, синие лодки, грязные ребятишки, пропахшие маслом и жареным мясом таверны откроют еще неизведанные богатства. Она посмотрела на Ксавьер, потом на Пьера. Она любила их, они любили друг друга, они любили ее; вот уже не одну неделю все трое жили в радостном упоении. И как бесценно было это мгновение с этим светом раннего утра на пустых банкетках «Дома», с запахом намыленной каменной плитки и легким привкусом свежих продуктов моря.

– У Берже великолепные греческие фотографии, – сказал Пьер, – надо будет их у него попросить.

– Верно, вы ведь собираетесь обедать у этих людей, – с ласковым недовольством заметила Ксавьер.

– Если бы была только Поль, мы бы вас взяли, – сказала Франсуаза. – Но с Берже сразу все становится так официально.

– Труппу мы оставим в Афинах, – продолжал Пьер, – а сами объедем весь Пелопоннес.

– Верхом на муле, – добавила Ксавьер.

– Отчасти на муле, – согласился Пьер.

– И у нас будет множество приключений, – добавила Франсуаза.

– Мы похитим красивую греческую девочку, – сказал Пьер. – Помнишь маленькую девочку в Триполи, которая внушила нам такую жалость?

– Прекрасно помню, – отвечала Франсуаза. – Ужасно было думать, что всю свою жизнь она наверняка будет прозябать на этом пустынном перекрестке.

Ксавьер насупилась.

– Потом придется таскать ее с собой, это будет очень обременительно, – заметила она.

– Можно отправить ее в Париж, – сказала Франсуаза.

– Но потом все равно забрать, – возразила Ксавьер.

– Однако, – продолжала Франсуаза, – если вы узнаете, что в каком-то уголке мира есть кто-то очень милый, но несчастный и порабощенный, то вы и пальцем не пошевелите, чтобы поехать за ним?

– Нет, – с упрямым видом ответила Ксавьер. – Мне это безразлично.

Взглянув на Пьера и Франсуазу, она вдруг резко сказала:

– Мне не хотелось бы никого другого с нами.

Это было ребячество, но Франсуазе почудилось, будто на ее плечи обрушились тяжелые оковы; после всех отречений она должна была бы чувствовать себя свободной, а между тем никогда она не ведала такого ощущения утраты свободы, как в последние недели. В эту минуту у нее даже сложилось впечатление, что она связана по рукам и ногам.

– Вы правы, – согласился Пьер, – у нас троих и без того дел хватает. Теперь, когда мы создали вполне гармоничное трио, надо пользоваться этим, не заботясь ни о чем другом.

– А что, если у одного из нас произойдет пылкая встреча? – возразила Франсуаза. – Это могло бы стать общим богатством: всегда жалко ограничивать себя.

– Но это так ново, то, что мы создали, – сказал Пьер. – Сначала нам надо оставить позади большой отрезок времени, после каждый сможет искать приключений, уехать, например, в Америку, усыновить китайчонка. Но не раньше… ну, скажем, чем через пять лет.

– Да, – с жаром подхватила Ксавьер.

– Решено, – сказал Пьер, – это взаимное обязательство, в течение пяти лет каждый из нас будет посвящать себя исключительно нашему трио.

Он положил на стол раскрытую ладонь.

– Я забыл, что вы не любите этого жеста, – с улыбкой заметил он.

– Согласна, – серьезно произнесла Ксавьер. – Это обязательство.

Она положила свою руку на ладонь Пьера.

– Да будет так, – сказала Франсуаза, тоже протягивая свою руку.

Пять лет. Какими тяжелыми показались эти слова; она никогда не боялась вверяться будущему. Однако будущее изменило свой характер, это уже не был порыв всего ее существа. А что это было? Она не могла думать «мое будущее», поскольку не отделяла себя от Пьера и Ксавьер, но уже не было возможности сказать «наше будущее». Это имело смысл с Пьером: они ставили одни и те же цели, планировали одну жизнь, одно творчество, одну любовь. Но с Ксавьер все это не имело больше смысла. Нельзя было жить с ней, а лишь рядом с ней. Несмотря на сладость последних недель, Франсуаза страшилась вообразить долгие похожие годы впереди; чуждые и неизбежные, они расстилались, подобно черному туннелю, повороты которого предстоит преодолевать вслепую. Это не было по-настоящему будущим: то была протяженность времени, бесформенного и обнаженного.

– В настоящее время кажется странным строить планы, – сказала Франсуаза. – Мы уже так привыкли жить во временном.

– Однако ты никогда не верила особо в войну, – улыбнувшись, заметил Пьер. – Не начинай сейчас, когда все, похоже, примерно утряслось.

– Я думаю не об этом, – возразила Франсуаза, – но будущее перечеркнуто.

И это не столько из-за войны, но неважно. Она и так была уже очень довольна получить возможность изъясняться. Благодаря такой двусмысленности она давно перестала быть предельно искренней.

– Это верно, все мы потихоньку стали жить без будущего, – заметил Пьер. – К этому пришли почти все люди, думаю, даже самые большие оптимисты.

– Это-то все и губит, – заметила Франсуаза, – ничто не имеет продолжения.

– Ну нет! Я так не считаю, – с увлеченным видом сказал Пьер. – Напротив, из-за надвигающихся угроз для меня все становится бесценным.

– А мне все кажется напрасным, – продолжала Франсуаза. – Как тебе объяснить? Раньше, что бы я ни предпринимала, меня, казалось, все захватывало. Например, мой роман: он существовал, он требовал быть написанным. Теперь писать значит лишь нагромождать страницы.

Франсуаза оттолкнула кучку розовых креветочных шкурок, которые она освободила от мяса. Молодая женщина с необыкновенными волосами сидела теперь одна перед двумя пустыми стаканами; она утратила свой оживленный вид и в задумчивости водила по губам помадой.

– Дело в том, что мы отторгнуты от собственной истории, – сказал Пьер. – Однако мне кажется, что это, скорее, некое обогащение.

– Разумеется, – с улыбкой отозвалась Франсуаза. – Даже на войне ты опять найдешь способ обогатить свою личность.

– Но почему вы решили, что такая вещь может произойти? – внезапно вмешалась Ксавьер, вид у нее был надменный. – Люди все-таки не настолько глупы, чтобы стремиться быть убитыми.

– Их мнения не спрашивают, – отвечала Франсуаза.

– И все-таки те, кто решает, тоже люди, и они не сумасшедшие, – с неприязненным презрением настаивала Ксавьер.

Разговоры о войне или политике всегда раздражали ее своим пустым легкомыслием. Тем не менее Франсуазу удивил ее агрессивный тон.

– Они не сумасшедшие, а просто выбиты из колеи, – сказал Пьер. – Общество – странная машина, у нее нет хозяина.

– Ну и что! Я не понимаю, как можно позволить этой машине раздавить себя, – возмутилась Ксавьер.

– А что вы хотите, чтобы люди сделали? – спросила Франсуаза.

– Чтобы не склоняли головы, как бараны, – сказала Ксавьер.

– Тогда надо вступать в какую-нибудь политическую партию, – сказала Франсуаза.

Ксавьер остановила ее:

– Великий боже! Мне не хотелось бы пачкать этим рук.

– Тогда вы станете бараном, – возразил Пьер. – И так всегда. Бороться с обществом вы можете лишь общественным способом.

– Во всяком случае, – продолжала Ксавьер, лицо которой покраснело от злости, – будь я мужчиной, если бы за мной пришли, я просто не пошла бы.

– И чего бы вы добились? – сказала Франсуаза. – Вас увели бы в сопровождении двух жандармов, а вздумай вы упираться, поставили бы к стенке и расстреляли.

С безучастным выражением лица Ксавьер произнесла:

– И то верно, вам ведь кажется так страшно умереть.

Чтобы рассуждать со столь упорной недобросовестностью, Ксавьер должна была быть в ярости. У Франсуазы создалось впечатление, что этот выпад предназначался специально для нее, она понятия не имела, какая оплошность вменялась ей в вину, и в недоумении взглянула на Ксавьер. Это благоухающее лицо, излучавшее такую нежность… Какие ядовитые мысли внезапно исказили его? Они злобно расцветали под этим упрямым лобиком, укрытым шелковистыми волосами, и у Франсуазы не было от этих мыслей защиты. Она любила Ксавьер, она не могла больше выносить ее ненависть.