Симона Бовуар – Гостья (страница 53)

– В общем, почему бы нет? – неуверенно сказал он.

– Ты говоришь серьезно?

– Ну конечно, – отвечал Пьер более решительно. – Если мы останемся, вполне можно начать сезон с «Раздела».

Он слишком быстро согласился; должно быть, он решительно намерен осуществить это турне. Несмотря ни на что, это была неосторожность. Если он не осуществит свой проект, то окажется связанным словом.

– Для Клода это было бы замечательно! – сказала она. – Когда ты окончательно определишься?

– Через месяц или через два, – ответил Пьер.

Наступило молчание.

«Если бы найти способ помешать этому отъезду», – с жаром подумала Элизабет.

Поспешно подошла Франсуаза, какое-то время искоса наблюдавшая за ними.

– Твоя очередь танцевать, – сказала она Пьеру. – Ксавьер неутомима, а я больше не могу.

– Вы танцевали очень хорошо, – сказала Ксавьер и добродушно улыбнулась. – Вот видите, всего-то надо было лишь немного доброй воли.

– У вас ее хватит на двоих, – весело отозвалась Франсуаза.

– Потом опять начнем, – сказала Ксавьер с нежной угрозой в голосе.

До невозможности раздражали эти жеманные интонации, которые они употребляли в обращении между собой.

– Извини, – сказал Пьер. Вместе с Ксавьер он пошел выбирать пластинку.

Та наконец отважилась снять пальто. Тело у нее было худощавое, однако натренированный глаз художника распознавал определенную склонность к полноте; она быстро пополнела бы, если бы не придерживалась строгого режима.

– Ксавьер права, что следит за собой, – сказала Элизабет. – Она легко может стать толстой.

– Ксавьер? – Франсуаза рассмеялась. – Это тростинка.

– Ты думаешь, она случайно ничего не ест? – сказала Элизабет.

– Наверняка это не из-за фигуры, – возразила Франсуаза.

Такая мысль показалась ей совершенно нелепой. Какое-то время она сохраняла трезвость сознания, однако теперь стала такой же глупо доверчивой, как Пьер. Словно Ксавьер была не такой же женщиной, как другие! Элизабет видела ее насквозь, понимая, что под маской белокурой невинности она подвержена всем человеческим слабостям.

– Пьер сказал, что, возможно, этой зимой вы отправитесь на гастроли. Это серьезно? – спросила она.

– Об этом идет разговор, – ответила Франсуаза. Она не знала, что в точности сказал Пьер, и должна была опасаться скомпрометировать себя.

Элизабет наполнила водкой две рюмки.

– Что вы собираетесь делать с этой девочкой? – тряхнув головой, спросила она. – Я что-то не понимаю.

– Что с ней делать? – переспросила Франсуаза. Казалось, она была озадачена. – Ты прекрасно знаешь, что она работает в театре.

– Прежде всего она там ничего не делает, – возразила Элизабет. – И потом, я не то имела в виду. – Она выпила половину своей рюмки. – Не будет же она всю свою жизнь следовать за вами?

– Разумеется, нет, – отвечала Франсуаза.

– У нее нет желания иметь свою собственную жизнь: любовь, приключения?

– Не думаю, что сейчас она всерьез об этом думает, – с усмешкой заметила Франсуаза.

– Сейчас конечно, – согласилась Элизабет.

Ксавьер танцевала с Пьером. Она танцевала очень хорошо, на лице ее застыла действительно бесстыдная кокетливая улыбка. Как Франсуаза все это терпит? Кокетливая, чувственная; Элизабет внимательно наблюдала за ней. Несомненно, она была влюблена в Пьера, но это неискренняя, ветреная девушка, ради мимолетного удовольствия она способна пожертвовать всем. Значит, именно в ней можно отыскать трещину.

– Что сталось с твоим влюбленным? – спросила Франсуаза.

– С Моро? У нас произошла ужасная сцена, – отвечала Элизабет. – По поводу пацифизма. Я посмеялась над ним, и он рассердился; кончилось тем, что он едва не задушил меня.

Она порылась в своей сумке.

– Да вот, посмотри его последнее письмо.

– Я не нахожу его таким уж глупым, – сказала Франсуаза. – Ты наговорила мне о нем столько плохого.

– Он пользуется всеобщим уважением, – согласилась Элизабет.

Вначале она считала его интересным и забавлялась, поощряя его любовь. Почему она до такой степени возненавидела его? Элизабет выложила все начистоту. Это потому, что он любил ее, – это лучший способ лишиться уважения в ее глазах. Ей, по крайней мере, оставалось горделивое утешение: иметь возможность презирать ничтожные чувства, которые она внушала.

– Вполне достойное письмо, – заметила Франсуаза. – Что ты ему ответила?

– Я была в большом затруднении, – сказала Элизабет. – Было очень трудно объяснить ему, что ни на минуту я не принимала всерьез эту историю. Впрочем…

Она пожала плечами: как в этом разобраться? Она сама терялась. Эта видимость дружбы, которую она себе от нечего делать придумала, вполне могла отстаивать свое право на реальность, точно так же как живопись, политика, разрыв с Клодом. Ведь разницы нет никакой, все это комедии без последствий.

Она продолжала:

– Он преследовал меня вплоть до Доминики, бледный, как смерть, с выпученными глазами. Темнота, на улице ни души, это было ужасно.

Элизабет усмехнулась. Она не могла помешать себе рассказывать. Нет, она не испугалась, не было никакой сцены, всего лишь обезумевший жалкий тип, с неловкими жестами наугад бросавший слова.

– Представляешь, он прижал меня к уличному фонарю и, схватив за горло, говорил с театральным видом: «Я заполучу вас, Элизабет, или убью вас».

– Он действительно чуть не задушил тебя? – спросила Франсуаза. – Я думала, это просто пустые слова.

– Да нет, – сказала Элизабет, – он и правда казался способным убить.

Это раздражало: если говорить о чем-нибудь так, как оно было, люди думают, что этого вообще не было, а как только они начинают вам верить, то верят во что-нибудь совсем другое, а не в то, что случилось на самом деле. Она снова увидела у своего лица остекленевшие глаза и мертвенно-бледные губы, приближавшиеся к ее губам.

– Я сказала ему: «Задушите меня, но не целуйте», – и его руки сжались на моей шее.

– Ну что ж, – сказала Франсуаза, – это стало бы прекрасным, внушенным страстью преступлением.

– О! Он сразу же меня отпустил, – возразила Элизабет. – Я сказала: «Это смешно», – и он отпустил.

Тогда она испытала что-то вроде разочарования, но даже если бы он продолжал сжимать, сжимать так, что она упала бы, то это все равно не было бы настоящим преступлением; так, всего лишь неловкий случай. Никогда, никогда и ничего с ней не происходило по-настоящему.

– И это из любви к пацифизму он хотел убить тебя? – спросила Франсуаза.

– Я возмутила его, сказав, что война – единственный способ выбраться из той мерзости, в которой мы живем, – заявила Элизабет.

– Я отчасти вроде него, – призналась Франсуаза. – Боюсь, как бы средство не было хуже зла.

– А почему? – сказала Элизабет.

Она пожала плечами. Война. Почему все так боятся ее? Это, по крайней мере, что-то твердое, как камень, это не размякает в руках, словно муляж из папье-маше. Наконец что-то реальное; станут возможны настоящие действия. Можно устроить, например, революцию. На всякий случай она начала учить русский язык. Возможно, она наконец сможет проявить себя; возможно, до тех пор обстоятельства были слишком ничтожны для нее.

Подошел Пьер.

– Ты совершенно уверена, что война приведет к революции? – спросил он. – И даже тогда, не думаешь ли ты, что это дорого обойдется?

– Дело в том, что она фанатичка, – с ласковой улыбкой сказала Франсуаза. – Чтобы послужить делу, она предаст Европу огню и мечу.

Элизабет улыбнулась, скромно сказав:

– Фанатичка… – Улыбка ее сразу угасла. Наверняка их не обмануть; они знали: внутри у нее полная пустота, убежденности ни в чем, кроме слов, но и тут тоже ложь и комедия.

– Фанатичка! – повторила она, разражаясь пронзительным смехом. – Вот так открытие.

– Что с тобой? – смущенно спросил Пьер.