Сим Симович – Змий из 70 IV (страница 4)
Пятница, повинуясь приказу, медленно, трясущимися руками ослабил винты реберного расширителя. Инструмент со скользким металлическим лязгом поддался, и развороченная грудная клетка диктатора слегка осела, обнимая своими краями инородный, матово-черный предмет.
Плутониевый насос лежал в кровавой колыбели перикарда. Он выглядел как артефакт инопланетной цивилизации, брошенный в первобытную грязь. Никакой пульсации. Никакого тепла. Абсолютная статика пиролитического углерода.
Альфонсо Змиенко не сводил глаз с анастомозов — мест, где черные синтетические гофры клапанов намертво переплетались с желтовато-багровой человеческой аортой. Швы были идеальны. Он знал это. Но сейчас в игру вступала беспощадная физика.
Хирург протянул правую руку в окровавленной перчатке. Указательный палец медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление пространства, скользнул по гладкой холодной поверхности импланта. Там, в небольшом углублении на боковой панели, находился микроскопический тумблер стартера. Физический триггер, высвобождающий тепловую энергию изотопов плутония-238 и преобразующий ее в кинетическую мощь.
Альфонсо затаил дыхание. В этот микросекундный зазор между жизнью и смертью даже его железобетонный цинизм дал трещину. Если московские инженеры ошиблись в расчетах гидродинамического сопротивления хотя бы на долю процента, мощнейший толчок искусственного желудочка просто порвет гниющую плоть Мбасы в клочья, и Альфонсо захлебнется радиоактивным фонтаном.
Змиенко хищно оскалился, глядя на серое лицо мертвеца.
— Ну, с богом, товарищ полковник. Добро пожаловать в будущее.
Палец с силой вдавил тумблер.
Секунду не происходило ровным счетом ничего. Абсолютное ничто. Прямая зеленая линия на мониторе продолжала свой равнодушный бег. Альфонсо почувствовал, как по спине, прямо между лопаток, поползла ледяная капля пота. Не сработало? Брак?
А затем бункер содрогнулся.
Из самых недр вскрытой груди диктатора раздался звук. Это не было похоже на мягкое, влажное человеческое сердцебиение — привычное «тук-тук, тук-тук». Это был тяжелый, индустриальный, пневматический удар, сменившийся низким, зловещим гудением трансформаторной будки.
Мощнейший гидродинамический толчок ударил по сосудам. Огромное, безжизненное тело Мбасы вдруг страшно дернулось на алюминиевом столе. Спина диктатора выгнулась дугой, словно через его позвоночник пропустили несколько тысяч вольт. Ремни, фиксирующие его запястья, жалобно скрипнули.
Черный углеродный насос в груди ожил. Он дергался с пугающей, механической ритмичностью, безжалостно проталкивая литры загустевшей крови по старым, изношенным магистралям.
Альфонсо впился взглядом в швы. Аорта мгновенно вздулась, наливаясь тугой, пульсирующей мощью, но синтетические нити выдержали. Ни единой капли мимо контура. Давление было колоссальным, но советская хирургическая сталь и гений Змиенко оказались сильнее законов природы.
Серый, землистый цвет лица Мбасы начал исчезать прямо на глазах. Мертвенная бледность стремительно сменялась багровым, яростным приливом крови к капиллярам. Губы диктатора порозовели. Грудь, повинуясь искусственному кровотоку, конвульсивно дернулась, втягивая в парализованные легкие порцию спертого бункерного воздуха.
В этот же момент непрерывный, давящий на уши писк кардиомонитора захлебнулся. Аппарат издал странный хрип, электроника попыталась осознать новые вводные, и вдруг зеленая линия сломалась.
Она взмыла вверх острым, как бритва, пиком. Затем опустилась. И снова взмыла.
Это был ритм. Но ритм пугающе идеальный. Математически безупречный, лишенный любых человеческих микроаритмий, эмоций или дыхательных пауз. Это был пульс машины, запертой в клетке из плоти. Бесконечные, абсолютно идентичные зубцы на экране свидетельствовали о том, что биологический Франкенштейн только что сделал свой первый вдох.
Альфонсо медленно отстранился от стола. Его плечи опустились. Звериный, первобытный адреналин, который последние двадцать минут жег его вены, начал стремительно отступать, оставляя после себя звенящую эйфорию. В фиалковых глазах хирурга загорелся огонь абсолютного превосходства.
Он сделал это. Он, Альфонсо Змиенко, только что отменил смерть. Взял ее за горло, вышвырнул из этой грязной комнаты и поставил на ее место вечный советский двигатель. Комплекс бога накрыл его с головой гигантской, теплой волной.
Тишину, нарушаемую лишь мерным лязгом плутониевого сердца, разрезал сухой, бесцветный голос Виктора Крида.
Бессмертный куратор медленно вышел из тени, его тяжелые ботинки бесшумно ступали по кафелю. Он подошел к самому краю операционного стола и склонил голову, разглядывая пульсирующий черный механизм с таким же отстраненным любопытством, с каким энтомолог изучает интересного жука.
— Впечатляющая механика, — ровно произнес Крид, не повышая голоса. — Идеальная интеграция. Знаешь, доктор Змиенко…
Крид медленно перевел свой пустой, архаичный взгляд на стоящего у стены Пятницу. Мавр трясся мелкой дрожью, его глаза были вытаращены, а руки судорожно сжимали край металлической раковины.
— … я тут подумал, — продолжил Крид абсолютно серьезным, ледяным тоном. — Изотопы плутония-238 генерируют колоссальную тепловую энергию. Если советские инженеры допустили микротрещину в графитовом замедлителе, и эта капсула сейчас даст критический сбой… произойдет термоядерная детонация малой мощности.
Бессмертный обвел взглядом серые стены палаты.
— Хорошо, что мы находимся в бетонном бункере глубоко под скалой. Радиационный фон не выйдет на поверхность, и мы не загрязним экологию джунглей. Нас с вами, Альфонсо, просто мгновенно испарит. Безболезненно.
Крид снова посмотрел на Пятницу, который в этот момент перестал дышать.
— Правда, нашему африканскому другу, стоящему у двери, повезет меньше. Взрывная волна размажет его биологический материал по этим прекрасным кафельным плиткам. Придется вызывать взвод големов, чтобы соскребать его остатки шпателями и обрабатывать стены хлоркой. Ужасная антисанитария.
Мозг выпускника парижской Сорбонны, Жана Поля Нгуду Тамси, попытался обработать эту информацию. В его голове смешались вскрытая грудная клетка диктатора, мерзкое клацанье искусственного сердца, лужи крови на полу и абсолютно серьезное, лишенное малейшей иронии лицо бессмертного монстра, рассуждающего о термоядерном взрыве и шпателях.
Система не выдержала. Предохранители перегорели.
Пятница издал тихий, сдавленный писк, похожий на звук сдувающегося шарика. Его глаза закатились под лоб, обнажив белки, колени подогнулись, и он тяжелым, безвольным мешком рухнул на твердый кафельный пол. Раздался глухой стук затылка о плитку. Мавр погрузился в спасительный, глубокий обморок, отключившись от этого радиационного ада.
Альфонсо уставился на распластанное тело своего переводчика, затем медленно перевел взгляд на каменное лицо Крида.
Тишина бункера снова сжалась до предела.
И вдруг Альфонсо прорвало.
Сначала это был короткий, фыркающий смешок. Затем плечи хирурга затряслись, и он захохотал. Это был не его фирменный, бархатный смех плейбоя. Это был грубый, лающий, абсолютно истеричный гогот человека, который только что прошел по лезвию бритвы над пропастью и выжил.
Ал смеялся до слез, сгибаясь пополам и опираясь окровавленными руками о край стола. Он пытался вытереть пот со лба, размазывая по лицу свежую кровь полковника, и не мог остановиться. Контраст между его собственной адреналиновой эйфорией, чудовищным напряжением последних минут и этой ледяной, социопатичной шуткой Крида был слишком невыносимым.
— Витя… мать твою… — выдавил из себя Змиенко, задыхаясь от безумного смеха и указывая дрожащим пальцем на лежащего в отключке Пятницу. — У тебя… просто отвратительное чувство юмора! Самое мерзкое, какое я только встречал в своей жизни!
Виктор Крид даже не улыбнулся. Ни один мускул не дрогнул на его бледном лице. Он молча смотрел на согнувшегося в истерике хирурга, ожидая, пока биологические реакции смертного придут в норму.
— Зашивайте его, доктор Змиенко, — ровно и безапелляционно скомандовал куратор Двадцать восьмого отдела, разворачиваясь спиной к операционному столу. — И приведите себя в порядок. Нам нужно выпить.
Крид медленно направился к выходу из операционной, оставляя позади себя хохочущего хирурга, упавшего в обморок мавра и ритмичный, безжалостный лязг черного сердца, отсчитывающего секунды новой, искусственной эпохи для целого континента.
Соседний отсек подземного бункера служил полковнику Мбасе личным кабинетом. Тяжелая дверь из мореного дуба с глухим, изолирующим щелчком закрылась за спиной Альфонсо, отсекая хирургическую реанимацию, вонь вскрытой плоти и мерзкий, безостановочный лязг плутониевого насоса.
Здесь царила совершенно иная атмосфера. Воздух был густым, прохладным и неподвижным. Пахло дорогой кожей массивных кресел, застарелым сигарным дымом, оружейным маслом и параноидальной, удушающей властью. Под низким бетонным потолком лениво, с тихим шелестом вращались широкие лопасти вентилятора.
Змий брезгливо стянул через голову испорченную шелковую рубашку, ткань которой намертво прилипла к лопаткам. Скомкав пропитанный чужим потом и кровью диктатора кусок некогда дорогой ткани, хирург небрежно швырнул его прямо на расстеленные по столу секретные штабные карты. Оставшись обнаженным по пояс, Змиенко подошел к небольшому медному умывальнику, встроенному в нишу между книжными шкафами.