Сим Симович – Шрам: 28 отдел "Волчья луна" (страница 28)

Они уходили из бункера тенями, оставляя за собой тишину, в которой еще долго витал призрак открытой правды. У них не осталось сомнений. Не осталось страха. Осталась только цель — человек, который превратил их жизни в статистику в зашифрованном файле.

Стеклянные фасады Лиона отражали зарево, которое было видно за десятки километров. Это не был просто взрыв — это был контролируемый распад огромной логистической машины. Пока небо над Францией окрашивалось в ядовито-оранжевый цвет, в уютных гостиных и стерильных офисах по всей Европе оживали экраны телевизоров.

**ЭФИР КАНАЛА EURONEWS 24. ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК.**

На экране — дрожащая картинка с вертолета. Огромный комплекс «Омега-Логистик» полыхает, изнутри вырываются столбы ослепительно-белого термитного пламени. Внизу, в свете прожекторов полицейских машин, видны десятки тел в черной униформе, разбросанных по асфальту.

— … Мы получаем кадры беспрецедентной по своей жестокости атаки, — голос диктора дрожит от напряжения. — Группа вооруженных фанатиков, предположительно состоящая из бывших наемников и дезертиров спецподразделений, совершила нападение на распределительный центр медицинских товаров. Правительство Франции уже назвало это крупнейшим актом терроризма за последние десятилетия.

На экране появляется «сетка» из четырех лиц. Снимки из личных дел Отдела 28, обработанные так, чтобы подчеркнуть их угрожающий вид.

— Лидер группы — Пьер, известный под позывным «Шрам». Особо опасен. Власти предупреждают: нападавшие используют экспериментальное оружие и химические составы. Число жертв среди сотрудников службы безопасности уже превысило пятьдесят человек. Свидетели описывают атакующих как «призраков», которые не оставляют шансов…

**ЛИОН. ПРОМЗОНА. РЕАЛЬНОСТЬ.**

Пьер стоял посреди ада, который они создали. Вокруг него догорали остатки «чистильщиков» Лебедева. Это не был бой — это была бойня. Группа действовала с эффективностью косилок в поле созревшего хлеба. Коул, охваченный холодной яростью после того, что они узнали о детях, превратил центральный двор в зону смерти, используя кумулятивные заряды и дробовик.

Жанна спустилась с крыши. Ее лицо было забрызгано чужой кровью, а ствол ее винтовки дымился, раскаленный от интенсивной стрельбы. Она подошла к Пьеру, который смотрел на экран разбитого планшета одного из убитых офицеров. Там, в прямом эфире, их называли «мясниками» и «угрозой цивилизации».

— Слышишь? — Пьер кивнул на доносящиеся издалека сирены и гул вертолетов прессы. — Теперь мы — главные враги Европы. Весь мир думает, что мы уничтожаем лекарства.

— Лебедев красиво играет, — прохрипел Коул, закидывая на плечо пустой гранатомет. — Сделал из нас монстров, чтобы скрыть своих собственных.

Ахмед, сидевший в тени фургона с ноутбуком на коленях, поднял голову. Его пальцы дрожали.

— Пьер, они заблокировали все границы. Ввели комендантский час. По всем каналам — от BBC до польских новостей — крутят наши досье. Нас разрешено ликвидировать на месте. Любой гражданский, который нас увидит, тут же наберет «горячую линию».

Пьер медленно поднял свой «Вектор». Он посмотрел на пылающий склад, где в огне исчезали миллионы доз сыворотки «Гамма».

— Это цена, — сказал он. Его голос был тихим, но отчетливым на фоне треска пожара. — Мы знали, что так будет. Лебедев владеет информацией, значит, он владеет правдой. Но нам не нужно, чтобы нас любили. Нам нужно, чтобы его заводы сгорели.

В небе над Лионом показались первые прожекторы армейских спецназовцев. Плотное кольцо оцепления сжималось. Глобальная информационная машина уже переварила их имена, превратив живых людей в пугала для обывателей.

— Уходим через коллекторы, — скомандовал Пьер. — Жанна, прикрой отход. Если пресса подберется слишком близко — не стрелять. Пусть видят только дым.

Они нырнули в зев канализационного люка за секунду до того, как на площадь ворвались броневики жандармерии. Мир за их спинами кричал о терроре, крови и безумии. По всем каналам Европы дикторы с прискорбием сообщали о «падении последних бастионов безопасности перед лицом радикального хаоса».

Лебедев победил в эфире. Но Пьер, скользя по влажной тьме подземелий, чувствовал в сумке тяжесть жесткого диска с именами спонсоров Ферм. Теперь они были террористами. Значит, они будут действовать как террористы — бить больно, внезапно и из темноты, пока вся ложь Отдела 28 не рухнет вместе с её создателем.

— Пусть говорят, — прошептал Пьер, когда над головой прогремели сапоги преследователей. — Призракам всё равно, что о них кричат живые.

Париж 2025 года больше не был городом огней. Теперь это был город линз. Каждая камера на бульваре Капуцинок, каждый дрон, зависший над Сеной, и каждый биометрический турникет в метро были настроены на одну задачу: найти четыре лица, которые теперь знала каждая собака в Евросоюзе.

Они обосновались в Сен-Дени, в заброшенном цехе по переработке пластика. Здесь, среди бесконечных рядов панельных многоэтажек и едкого запаха промышленных отходов, было легче затеряться. Социальное дно Парижа всегда было слепо к закону, но даже здесь их присутствие ощущалось как наэлектризованный воздух перед грозой.

Внутри цеха было холодно. Пьер сидел на бетонном полу, прислонившись спиной к ржавому остову станка. Перед ним на перевернутом ящике стоял дешевый планшет, купленный Ахмедом на черном рынке. Экран мерцал, транслируя вечерний выпуск новостей TF1.

«…Специальные подразделения жандармерии переведены на режим „Альфа“. Лидер террористической ячейки, известный как Пьер Дюмон, по последним данным, страдает от тяжелой формы психоза, вызванного употреблением боевых стимуляторов. Он крайне опасен. Гражданам рекомендуется избегать любых контактов…»

Пьер коснулся своего лица. Короткая борода, ввалившиеся щеки, глаза, в которых при определенном освещении вспыхивал янтарный блеск. Он смотрел на свое изображение на экране — там он выглядел как зверь, пойманный в прицел. Дикторы обсуждали их как биологическую угрозу, как вирус, который нужно выжечь.

— Мы теперь призраки, Пьер, — Коул подошел сзади, бросив на пол пару банок консервированного рагу. Его руки всё еще мелко дрожали — адреналиновый откат после Лиона длился слишком долго. — Я выходил за едой. На каждом углу патрули. Даже уличные торговцы смотрят на прохожих так, будто надеются заработать миллион евро за донос.

Ахмед сидел в углу, окруженный паутиной проводов. Его лицо было бледным, почти прозрачным в свете мониторов. Он больше не ломал базы данных ради удовольствия. Теперь это была борьба за каждый вдох.

— Я едва держу «купол», — прохрипел он. — Сеть Отдела сканирует трафик Парижа в поисках любого всплеска зашифрованных данных. Я использую сигналы старых радиостанций и Wi-Fi в дешевых отелях, чтобы запутать их, но кольцо сжимается. Система распознавания лиц в Париже теперь работает на нейросети Лебедева. Если кто-то из вас высунет нос без маски на свет более чем на три секунды — нас накроют через пять минут.

Жанна стояла у узкого окна-бойницы, не выпуская из рук винтовку. Она смотрела на улицу, где внизу, в свете грязных фонарей, проезжал бронированный фургон полиции.

— Самое страшное не камеры, — тихо сказала она. — Самое страшное, что они сделали нас монстрами в глазах тех, кого мы пытаемся спасти. Вчера я видела граффити на стене: наши лица и надпись «Убийцы детей». Лебедев перевернул всё с ног на голову. Те, кого мы вытащили из Ферм, теперь официально считаются «похищенными жертвами», которых мы якобы удерживаем для опытов.

Пьер закашлялся. В горле снова появился привкус металла. Серебро в его организме больше не было просто инородным телом — оно стало частью его метаболизма, ценой за скорость и силу. Он чувствовал, как город давит на него. Миллионы людей вокруг ненавидели его, даже не зная его настоящего имени.

— Мы вне закона не потому, что мы взорвали склад, — Пьер поднялся, его движения стали более резкими, кошачьими. — Мы вне закона, потому что мы — единственная правда, которая осталась в этом стерильном мире Лебедева.

Он подошел к Ахмеду и положил руку на его плечо.

— Нам нужно одно окно. Один шанс показать им, что скрывается за глянцевыми фасадами их клиник. Если мы умрем как террористы — Лебедев победит навсегда. Если мы умрем, успев сорвать маску — это будет иметь смысл.

Коул вскрыл банку ножом, металл противно лязгнул.

— И как мы это сделаем? Весь мир — это его экран.

— Значит, мы взломаем этот экран, — Пьер посмотрел на Ахмеда. — Ты говорил, что в Лионе был узел связи с центральным телевидением Франции.

— Это самоубийство, Пьер, — Ахмед поднял глаза. — Чтобы пустить сигнал в обход их фильтров, мне нужно физическое подключение к главной вышке. В самом центре города. Под носом у всей армии.

— Мы уже мертвецы, Ахмед, — Пьер посмотрел на свои руки. — Пора напомнить Парижу, что иногда призраки возвращаются, чтобы рассказать сказку на ночь.

Глава 9

Дождь над Парижем превратился в ледяную пыль, которая облепляла металл и бетон, превращая город в гигантскую серую ловушку. Телевизионная башня в пригороде Медон, возвышающаяся над городом как стальной перст, была окутана низкими облаками. Она не была Эйфелевой — она была чем-то более важным: главным узлом цифрового вещания, через который Лебедев скармливал свою «правду» всей Франции.