Сим Симович – Пару грамм — душа (страница 15)
— Трогай, Михалыч! Курс на монастырь! Если к полудню лагерь не разобьем, эти козлы из Нижнего займут сухую поляну у ручья, и нам придется в болоте куковать!
«ПАЗик» вздрогнул, взревел пробитым глушителем и, тяжело переваливаясь на разбитых рессорах, выполз со стоянки на разбитое шоссе.
Поездка на «Железный град» для Нико была не просто развлечением или поводом прогулять скучные пары по актерскому мастерству. Для архимага это был стратегический маневр.
В черте города развернуться было невозможно: кругом асфальт, вездесущие камеры наблюдения, бдительные соседи по общаге и участковые, способные привязаться к любому подозрительному шороху. Чтобы разработать забитые каналы эфира и довести физическое тело до стандартов хотя бы младшего адепта Небесного Престола, требовался простор. Настоящий, дикий простор, где можно без опаски швырять сжатые вихри в вековые сосны, разгонять кровь до кипения и нащупывать границы обновленного резервуара.
Глухие леса вокруг заброшенного монастыря подходили под эту задачу идеально. Там не было связи, электричества и праздных зевак, зато имелись десятки квадратных километров глухомани, где любые аномалии можно было списать на капризы осенней непогоды или галлюцинации после крепкого лагерного медоварения.
Километров через двадцать разбитый асфальт сменился гравийкой, и в салоне начался привычный дорожный разгул.
Кто-то на задних рядах достал потертую шестиструнную гитару с наклейкой «Ария» на деке. Раздались первые, кривые, но залихватские аккорды, и полдюжины охрипших глоток дружно грянули старую ролевую переделку про крестоносцев, потерявших коней в ближайшем овраге.
Рядом, перекрывая гитару, разгорелся яростный спор об исторической достоверности лагерного скарба.
— Да я тебе говорю, клепаные они были! — надрывался рыжебородый парень по кличке Леший, тыча пальцем в засаленный журнал с археологическими раскопками. — Четырнадцатый век, Новгородчина! Какая сварка, ты белены объелся?! Ручная ковка, шов внахлест и три заклепки по венцу!
— Сам ты белены объелся! — орал ему в ответ низкорослый крепыш-оружейник. — У тебя этот котел на первом же костре по швам поползет, будешь щи из углей вылавливать! Аутентичность ему подавай! Историк хренов, ты б еще трусы себе из крапивы сшил ради исторической правды!
— А вот и сошью! Зато по уставу!
Девчонки покатывались со смеху, слушая перепалку, а Марина тем временем придвинулась к Нико чуть ближе, кокетливо поправляя упавшую на лоб прядь:
— Слушай, Нико… А ты правда в этот раз в бугурт пойдешь? Борис сказал, ты Данилу на тренировке разделал под орех. Мы сначала не поверили, думали — травит кузнец.
— В бугурт рановато, там железная масса решает, — спокойно отозвался парень, с аппетитом дожевывая пирожок. — А вот на легких клинках пофехтовать можно. Надо же показать гостям фестиваля, как правильно сталью воздух резать, чтобы пыль столбом не стояла.
— Ой, какой самоуверенный стал, прямо не узнать, — Марина прищурилась, и в ее глазах мелькнул неподдельный азарт. — Смотри, там в финале обычно самарские ребята выходят, они церемониться не любят. Если победишь… я тебе лично венок из дубовых листьев сплету. И поцелую перед всем строем.
— Замётано, — Нико весело подмигнул девушке. — Ловлю на слове. Только венок делай посвободнее, у меня кепка фирменная, снимать не люблю.
В этот момент из глубины салона послышался характерный пластиковый хруст, и по рядам поплыла пузатая двухлитровая баклажка мутно-янтарного пойла с аляповатой этикеткой «Жигулевское Специальное».
— Эй, молодежь, промочите горло! — Данила протиснулся между баулами, держа в широченной руке стопку одноразовых пластиковых стаканчиков. — За удачный выезд! Чтоб латы не гнулись и палатки не промокали!
Кабан плеснул пенной шипящей жидкости в стаканчик и протянул его Нико. Парень машинально взял пластик, чувствуя пальцами дешевую колкость углекислоты. От напитка исходил резкий дух перебродившего солода, дрожжевого осадка и спиртовых хвостов — классический продукт местного пивзавода, от которого наутро трещала голова даже у самых стойких бойцов.
И в эту самую секунду прямо в черепной коробке Нико, заглушая дорожный шум и пьяные куплеты менестрелей, раздался ледяной, полный беспредельного аристократического отвращения стон.
Малик де Сад материализовался в мысленном взоре Нико с такой отчетливостью, будто стоял прямо в проходе автобуса. Демонический куратор зажимал нос надушенным шелковым платком, а его дымчатая маска буквально перекосилась от брезгливости.
«Нормальное пиво, деревенское, — мысленно огрызнулся Нико, сдерживая улыбку. — Люди вон литрами пьют и не жужжат».
Демон театрально заломил тонкие руки в перчатках, призывая в свидетели пустоту:
Нико едва удержался, чтобы не хмыкнуть в голос. Сарказм портного переливался через край, но рациональное зерно в его истерике было: эфирные каналы действительно восстанавливались с трудом, и лишние токсины сейчас были ни к чему.
— Спасибо, Дань, — Нико с улыбкой вернул нетронутый стаканчик удивленному Кабану. — Воздержусь. Режим держу перед турниром. Реакция должна быть чистой, а то опять меч мимо шлема просвистит.
Кабан ошарашенно моргнул, пожал плечами и без лишних слов опрокинул порцию себе в глотку:
— Ну, дело твое, профессор. Больше достанется.
Нико повернул голову к мутному, забрызганному глиной стеклу.
Автобус свернул с гравийки на старую лесную просеку. Вековые сосны плотной стеной обступили дорогу, смыкаясь кронами высоко над крышей и погружая салон в зеленоватый полумрак.
И здесь, вдали от городских трансформаторов и гула заводов, пассивная сенсорика Нико наконец ожила в полную силу.
Где-то впереди, за полосой туманного ельника, пространство едва заметно пульсировало. Это не был прорыв — скорее старый, глубокий шрам на теле земли, оставленный еще в незапамятные времена. Воздух здесь был чистым, плотным, напоенным первородной влагой и диким, спящим эфиром, который жадно потянулся к серебряным глазам мага сквозь щели рассохшихся оконных уплотнителей.
Нико глубоко вдохнул, чувствуя, как в груди приятно расправляются невидимые крылья.
Фестиваль обещал быть очень, очень интересным.
Поляна у стен полуразрушенного мужского монастыря напоминала растревоженный муравейник, куда кто-то щедрой рукой сыпанул пару пудов ржавых гвоздей.
Земля здесь была перепахана сотнями кованых сапог, превратившись в жирное бурое месиво, густо пахнущее прелой травой, болотной тиной и мокрой глиной. По всему периметру лагеря чадили десятки походных костров. В огромных закопченных котлах булькала гречка с тушенкой, на железных прутьях шипели куски свиного сала, а в воздухе стоял такой плотный смог из березового дыма, шашлычного угара и запаха мокрого брезента, что у любого городского жителя заслезились бы глаза.
Но главное было не в дыме. Над поляной стоял непрерывный, оглушающий металлический звон.
Сотни мужиков в железе всех мастей — от грубых новгородских клепаных кольчуг до сверкающих полированной сталью миланских лат — бродили между палатками, разминались, стучали топорами по щитам и орали дурными голосами, настраиваясь на драку. Турнирные маршалы в желто-черных судейских табардах метались по кромке ристалища, отгоняя зевак длинными деревянными шестами и проверяя толщину кромок у клинков.
Борис «Секира» натягивал на Данилу тяжелую бригантину с таким остервенением, словно пытался зашнуровать в кожу взбесившегося вепря.
— Да втяни ты брюхо, скотина! — рычал кузнец, упираясь коленом в поясницу гиганта и дергая сыромятный ремень. — Вчера две банки тушенки в одно жало умял, а теперь заклепки трещат! Если на первом же сходе пластина лопнет, самарские тебе алебардой печень через спину достанут!
Кабан багровел, пыхтел, но мужественно терпел экзекуцию, вцепившись пальцами в край деревянной скамьи.
В шатре «Северного Клыка» царила нервная суета. До первого массового схода пять на пять оставалось меньше двадцати минут, а на козлах перед входом лежала нерешенная проблема в лице Сереги-Сварщика. Парень, бывший штатным щитовиком первой пятерки, умудрился еще утром поскользнуться на мокрых бревнах у ручья и с глухим треском вывихнуть голеностоп. Теперь он сидел на тюке с соломой, уныло прикладывая к распухшей синей щиколотке завернутый в тряпку кусок монастырского льда, и тихо матерился сквозь зубы.