Сим Симович – Для тебя бессмертный (страница 20)

Хугин и Мунин. Мысль и Память.

Память о Вальхалле. О пиршественном зале, где мясо никогда не кончается, а вино льется из вымени козы Хейдрун. Где раны заживают к вечеру, чтобы утром снова вступить в бой.

Разве это не то же самое, что здесь?

Армия. Бесконечная война. Раны, которые заживают (у него). Вино и мясо (когда повезет).

Земля — это и есть Вальхалла. Только здесь боль настоящая. И смерть иногда окончательная.

— Ты видишь? — шепот рядом.

Виктор опускает взгляд.

Жан дергает его за край плаща. Лицо оруженосца мокрое от слез.

— Что? — голос Виктора звучит глухо, как из бочки.

— Ангелов… Отец Томас говорит, ангелы поют. Ты видишь их?

Виктор снова смотрит на небо.

Силуэт Одноглазого распадается. Ветер рвет облака в клочья. Остается только холодная луна и дым вулкана.

— Нет, — отвечает Виктор. — Я вижу дым.

— А я слышу… — Жан закрывает глаза, улыбаясь блаженной, глупой улыбкой. — Они обещают, что мы вернемся домой.

Виктор не разрушает иллюзию. Вера — это щит. Слабым нужен щит. Сильным нужен меч.

Месса заканчивается.

Томас благословляет толпу размашистым крестным знамением.

— Идите с миром! И готовьте мечи, ибо дьявол не дремлет!

Толпа начинает расходиться. Люди обнимаются. Враги на один вечер становятся братьями. Француз протягивает флягу англичанину. Нормандец хлопает по плечу гасконца.

«Мир на земле и в человецех благоволение».

Ложь. Завтра они снова будут грызть глотки за кусок хлеба.

Виктор поворачивается, чтобы уйти. Ему здесь тесно. Запах ладана вызывает тошноту. Ему нужен чистый воздух.

— Стой, сын мой.

Рука ложится на плечо. Рука тяжелая, но дрожащая.

Отец Томас.

Священник спустился с помоста. Он стоит рядом, дыша перегаром и чесноком. Вблизи видно, насколько он стар и разрушен. Глаза красные, но взгляд цепкий.

— Ты не молился, — говорит Томас. Не обвинение. Констатация.

Виктор смотрит на руку священника на своем плече. Медвежий мех под пальцами Томаса кажется черным.

— Я охранял, — ответ ровный.

— Охранял кого? — Томас щурится. — Свою душу? Или нас от дьявола?

Священник наклоняется ближе.

— Я видел тебя, — шепот. — В городе. У ворот. Ты держал створки. Один.

Виктор молчит.

— А потом, — продолжает Томас, — я видел, как в тебя попало копье. Но ты стоишь здесь. И крови нет.

Пальцы священника сжимают плечо сильнее. Он ищет подтверждение. Ищет плоть под мехом.

— Кто ты? — вопрос, который задают все.

Виктор медленно убирает руку священника. Аккуратно. Без агрессии. Как убирают сухую ветку с дороги.

— Я солдат, падре. Я тот, кто делает вашу работу, когда молитвы не помогают.

Томас отшатывается. В его глазах мелькает ужас. Он узнал эту фразу. Или интонацию.

— В тебе нет смирения, — бормочет священник. — В тебе гордыня Люцифера.

— Во мне сила, — поправляет Виктор. — А сила нужна и королю. И Богу. Иначе зачем мы здесь?

Он разворачивается и уходит.

Прочь от алтаря. Прочь от света факелов. В темноту, к окраине лагеря, где шумит море.

Там, в темноте, спокойнее.

Жан догоняет его через минуту.

— Чего он хотел? — спрашивает Крыса, оглядываясь на священника. — Просил исповедоваться?

— Нет. Хотел узнать, верю ли я в чудеса.

— И что ты сказал?

Виктор останавливается. Смотрит на свои ладони. В лунном свете шрамы на них кажутся серебряными линиями судьбы, переписанной заново.

— Я сказал, что чудо — это когда копье ломается о ребро, — произносит он.

Они идут к своей палатке.

В лагере начинается пьянка. Рождественская ночь переходит в фазу буйства. Слышны песни, женский визг, звуки волынок.

Виктор садится у входа в палатку. Достает кусок промасленной тряпки и начинает чистить шлем. Металл должен блестеть. Не для красоты. Чтобы грязь не разъедала сталь.

Он смотрит на звезды.

Один ушел. Облака рассеялись. Но чувство присутствия осталось.

Наблюдатель. Там, наверху, кто-то смотрит на эту возню в грязи и смеется.

Виктор проводит тряпкой по металлу.

Вжик. Вжик.

Это его молитва. Единственная, которую слышат боги войны.

— С Рождеством, Виктор, — тихо говорит Жан из глубины палатки, заворачиваясь в одеяло.

— Спи, — отвечает гигант.

Впереди еще много ночей. И каждая из них может стать последней. Но пока шлем чист, а рука тверда, Бессмертный будет жить.

Лагерь не просто живет, он пульсирует агрессией.

Скука — худший враг армии. Хуже дизентерии, хуже сарацинских стрел. Скука рождает бунты. Чтобы выпустить пар, нужны вино, женщины или кровь. Вино выпито, женщин на всех не хватает. Остается кровь.

Тренировочный круг.