Сим Симович – Для тебя бессмертный (страница 19)

— Навык ржавеет быстрее железа. Нужно тренироваться.

Зверь не хочет спать. Зверь хочет быть готовым. Впереди долгие месяцы бездействия. Бездействие — это смерть. Статика хороша для отдыха, но губительна для рефлексов.

Виктор идет к окраине лагеря, где стоят палатки наемников-брабансонов. Там всегда есть круг для борьбы. Там делают ставки. Там можно ломать кости легально.

Плащ развевается за спиной. Внутри, под шкурами и шрамами, сердце бьется ровно и мощно.

Он готов к зиме.

Рождество приходит в лагерь не со звоном серебряных колокольчиков и запахом имбирного печенья. Оно приходит с ледяным ветром, несущим пепел с Этны, и запахом дешевого ладана, который пытаются жечь, чтобы перебить вонь тысяч немытых тел.

Двадцать пятое декабря 1190 года.

Ночь.

Лагерь крестоносцев превратился в море огня. Костры горят везде — у каждой палатки, у каждого навеса. Дрова в дефиците, поэтому в ход идет все: обломки лодок, заборы, мебель из разграбленных домов, даже сухой навоз мулов. Пламя пляшет, отбрасывая длинные, дерганые тени на мокрую землю.

Люди празднуют рождение Спасителя.

Празднуют отчаянно, как могут праздновать только те, кто знает, что до следующего Рождества доживут не все. Вино льется рекой. То самое, кислое, разбавленное, но пьянящее. Смех смешивается с молитвами. Пьяные слезы капают в грязь.

В центре лагеря, на утоптанной площадке перед шатром легата, сооружен алтарь.

Грубая конструкция из пустых бочек, накрытая бархатом — трофейным, снятым с какого-то сицилийского вельможи. На бархате стоит золотой крест, сияющий в свете факелов. Рядом — чаша для причастия.

Толпа.

Тысячи солдат стоят плечом к плечу. Рыцари в полированных кирасах, поверх которых наброшены меховые плащи. Лучники в кожаных куртках. Оборванная пехота, кутающаяся в тряпье. Все смотрят на крест. В глазах — надежда. Страх. Жажда чуда.

Виктор стоит на краю этого людского моря.

Он огромен в своем новом одеянии. Медвежья шкура, купленная у генуэзца, делает фигуру еще массивнее. Мех топорщится на ветру. Голова непокрыта. Шлем висит на поясе, ударяясь о ножны фальшиона.

Абсолютная статика.

Вокруг движение: люди крестятся, падают на колени, бьют себя в грудь. Виктор стоит неподвижно, как менгир, забытый древними на пустоши. Руки скрещены на груди. Взгляд ледяных глаз скользит поверх голов, не цепляясь за лица.

Рядом, у ног гиганта, стоит Жан «Крыса».

Оруженосец преобразился. Он умыт (впервые за месяц). Волосы причесаны пятерней. На шее, поверх грязной рубахи, висит новая, чистая лента. В руках — огарок свечи, который он бережет от ветра ладонями.

Жан шепчет молитву. Быстро, скороговоркой, мешая латынь с простонародным французским.

— … Pater noster… и сохрани от стрелы в живот… qui es in caelis… и дай золота немного, чтобы маме послать… sanctificetur nomen tuum… и чтобы сапоги не прохудились…

Виктор слышит этот шепот. Он слышит дыхание толпы. Слышит стук сердец, сливающийся в единый ритм ожидания.

На помост поднимается священник.

Отец Томас.

Фигура высокая, сутулая. Ряса грязная, засаленная на животе, подол в засохшей грязи. Но поверх рясы надета богатая епитрахиль, расшитая золотом. Лицо священника красное, покрыто сеткой лопнувших сосудов. Нос — багровый картофель.

Он пьян.

Виктор видит это по движениям. По тому, как рука отца Томаса ищет опору на алтаре. Как дрожат пальцы, сжимающие кадило.

Но глаза священника… В них горит странный огонь. Фанатизм, смешанный с болью.

Томас поднимает руку. Толпа затихает.

— Братья! — голос священника хриплый, сорванный, но мощный. Он не говорит, он лает. — Сегодня, в этой грязи, в этой дыре, родился Бог! Не во дворце! Не в шелках! В хлеву! Среди дерьма и соломы! Как мы!

Толпа выдыхает. Слова падают в души, как искры в сухую траву.

— Он пришел страдать! — продолжает Томас, размахивая кадилом. Дым ладана густыми клубами плывет над головами. — И мы страдаем! Мы мерзнем! Мы голодаем! Мы убиваем! Но это путь! Путь к свету через кишки и кровь!

Экстаз нарастает. Женщины (прачки и маркитантки) начинают рыдать. Рыцари опускают головы.

— Кто без греха? — орет Томас, глядя в темноту безумными глазами. — Нет таких! Все мы убийцы! Но Крест отмоет! Кровь Христа отмоет кровь на ваших руках! Пейте! Ибо это Кровь Нового Завета!

Он поднимает чашу.

Солдаты падают на колени. Тысячи коленей вминаются в сицилийскую грязь. Лязг доспехов. Шорох одежды.

— Corpus Christi!

Виктор остается стоять.

Он не может опуститься на колени. Ноги не сгибаются. Внутри нет пружины веры, которая заставила бы склонить голову перед деревянным символом и пьяным стариком.

Он смотрит на отца Томаса.

Священник замечает это. Взгляд водянистых глаз пересекается с взглядом Виктора.

Секунда контакта.

Томас видит возвышающуюся фигуру в медвежьей шкуре. Видит глаза, светящиеся в темноте как у волка.

Рука священника с чашей дрожит. Вино выплескивается, красной каплей падает на белый алтарный покров. Как кровь на снег.

Томас отводит взгляд. Страх. Он узнал. Или почувствовал. В этом человеке нет Бога. В нем есть что-то другое. Древнее. То, что церковь пыталась выжечь веками, но что всегда возвращается с войной.

Месса продолжается.

Пение. Тысячи глоток, грубых, прокуренных, простуженных, пытаются вывести «Gloria in excelsis Deo». Получается жутко. Низкий, вибрирующий гул, от которого дрожит земля. Это не ангельский хор. Это рев стаи, призывающей удачу в охоте.

Виктор поднимает голову к небу.

Над лагерем, над дымом костров и вулкана, разверзлась бездна. Ветер разогнал тучи.

Луна.

Полная, холодная, мертвенно-бледная. Она висит прямо над Этной. Ее свет заливает склон вулкана, превращая черный пепел в серебро.

Облака плывут быстро, гонимые штормовым ветром на высоте. Рваные, темные клочья. Они меняют форму, складываясь в причудливые фигуры.

Виктору не нужно воображение. Его мозг, лишенный фильтров цивилизации, видит паттерны.

Тень облака накрывает луну.

Очертания меняются.

Вот широкий плащ, развевающийся по небу. Вот шляпа с широкими полями, надвинутая на лоб.

Вот глаз. Один. Горящий лунным светом, в то время как второй скрыт тенью.

И копье. Длинная, тонкая полоса облака, пронзающая небосвод.

Один.

Старый Отец. Бог Висельников. Бог Ярости.

Он здесь. Не в золотом кресте на алтаре. Не в пьяных проповедях. Он в холоде ветра. В стали мечей. В предвкушении резни.

Виктор чувствует, как руны на руках начинают гореть. Не просто тепло, а жар. Ансуз. Руна Бога. Руна Слова.

В голове всплывает звук. Не голос, а вибрация. Стук копыт восьминогого коня по небесной тверди. Карканье воронов.