Сим Симович – Для тебя бессмертный IV (страница 9)

Один из ополченцев, седой старик с безумным от отчаяния взглядом, бросается наперерез. Ржавые зубья его вил скользят по грубой коже куртки, глубоко пропарывая плоть на ребрах. Никакой реакции на боль. Левая рука молниеносно, как железный капкан, перехватывает древко. Звериный рывок на себя. Тяжелый сапог с размаху впечатывается прямо в колено старика, ломая сустав в обратную сторону. Топор сухо опускается на открытую шею. Тело мешком валится в набегающую волну, обильно удобряя гальку.

Короткая, предельно жестокая мясорубка длится меньше времени, чем требуется монаху на прочтение молитвы.

Берег затихает. Красный прибой лениво лижет искромсанные трупы. Взгляд холодных глаз равнодушно скользит по полю бойни. Никакого упоения победой, только сухая констатация факта: помеха устранена. Грудь мерно вздымается, втягивая морозный воздух и густой металлический запах свежей крови. Разорванная вилами рана на ребрах уже стянулась, оставив под одеждой лишь легкий зуд свежего рубца.

Ржавое лезвие топора брезгливо вытирается о сукно убитого ополченца. Короткий кивок в сторону возвышающихся в тумане дубовых ворот аббатства, за которыми продолжают надрываться колокола.

— Оставить падаль крабам, — ровный, лишенный эмоций приказ бьет по ушам замершей команды. — Выносите ворота. Нам нужно их серебро и злато.

Тяжелое, просмоленное штормами сосновое бревно, подхваченное десятком мускулистых рук, с пушечным грохотом врезается в кованые дубовые створки. Древнее дерево жалобно стонет, пуская длинные трещины. Еще один синхронный, звериный рывок. Оглушительный треск разорванных петель — и массивные двери аббатства с лязгом рушатся внутрь, поднимая облако многовековой пыли.

Сапоги тяжело переступают через расколотые доски, оставляя на гладких каменных плитах притвора грязные, кроваво-соленые следы. В нос мгновенно бьет густой, удушливый коктейль запахов: плавящийся пчелиный воск сотен свечей, приторный дым дорогого ладана и едкий, кислый смрад тотальной человеческой паники.

Под высокими стрельчатыми сводами мечется перепуганное стадо. Истеричный визг послушников сливается с надрывным звоном набатных колоколов. Монахи в суконных рясах спотыкаются, падая на колени перед алтарями, судорожно сжимая в руках деревянные кресты, словно те способны остановить холодную сталь.

— Брать только металл и камни! — ровный, безжалостный голос режет храмовую акустику лучше любого клинка. — Ничего не ломать без нужды. За каждую просыпанную мимо мешка монету — вырву ноздри.

Абордажники Черного Флота рассыпаются по нефу с деловитостью саранчи, дорвавшейся до спелого поля. Никакого религиозного трепета, свойственного крестьянам. Только холодная, отработанная на верфях эффективность. Тяжелые холщовые мешки с глухим звоном наполняются золотыми потирами, массивными серебряными подсвечниками и драгоценными окладами древних фолиантов. То, на что поколения прихожан молились веками, безжалостно сгребается в кучу грязными, мозолистыми руками, превращаясь в банальный расходный материал.

Навстречу, загораживая проход к главному алтарю, выбегает грузный настоятель. В его трясущихся руках зажато массивное, инкрустированное рубинами распятие. Лицо багровое от гнева и страха.

— Изыйдите, демоны! — срывающийся старческий голос эхом отскакивает от каменных стен. — Прокляну! Вы попираете дом Господень, дикие варвары! Кара небесная падет на ваши нечестивые головы…

Широкий, ленивый шаг стирает дистанцию. Тяжелая ладонь в кожаной перчатке даже не тянется к оружию — она просто, буднично и жестко впечатывается старику прямо в лицо. Влажный хруст сломанного носа обрывает анафему на полуслове. Настоятель кулем оседает на отполированные плиты, роняя святыню из обмякших пальцев и заливая мрамор густой, темной кровью. Богословский диспут завершен.

Ботинок брезгливо перешагивает через скулящее в луже собственной крови тело. Взгляд двух ледяных осколков поднимается к главному алтарю. Там, в мерцающем свете лампад, возвышается шедевр ювелирного искусства — гигантский серебряный ковчег, усыпанный жемчугом и изумрудами. Вместилище каких-то высохших костей очередного мученика.

Руки уверенно ложатся на холодный, чеканный металл. Вес приличный. Пудов пять чистого серебра, не меньше. Отличная основа для закупки корабельных сосен у жадных скандинавских ярлов.

Короткий, выламывающий рывок на себя. Ковчег с противным скрежетом отрывается от мраморного постамента, вырывая бронзовые крепежи с мясом. Крышка с лязгом отлетает в сторону, вываливая на пол серые, истлевшие мощи.

— Торстейн! — хриплый оклик заставляет квартирмейстера материализоваться из полумрака почти мгновенно, волоча за собой два огромных пустых мешка. — Сгребай это всё. Камни выковырять ножом, металл — в общую кучу. И спуститесь в крипту. Там должны быть сундуки с десятиной. Ищите замки и ломайте всё, что заперто.

Торстейн послушно кивает, с маниакальным блеском в глазах принимаясь орудовать тесаком, безжалостно выламывая изумруды из святыни.

Взгляд медленно обводит разоренный неф. Статуи святых со сколотыми лицами. Распоротые алтарные покровы. Плачущие послушники, сбившиеся в кучу под прицелом тяжелых арбалетов. Вся эта былая роскошь не имеет ни капли божественной ценности. Это лишь топливо. Звонкая валюта, которая оплатит новые кили, сотни бочонков смолы и горы железа для кузниц. Идеальная, лишенная сантиментов жатва.

— На выход, — приказ бьет хлестко, перекрывая стоны раненых. — Выгоняйте стадо во двор. Пора заняться живым товаром. Трюмы слишком просторны, чтобы возвращаться на север с одним лишь металлом.

Внутренний двор аббатства тонет в серой, промозглой хмари. Под сапогами сухо хрустит битая черепица и ледяная корка замерзших луж. Вдоль высокой каменной стены, вздрагивая от холодного ветра и пережитого ужаса, жмется живой товар. Более двух сотен душ, выгнанных пинками из крипты и полыхающих амбаров. Монахи в изодранных рясах, крепкие деревенские бабы с перепачканными сажей лицами, подростки и хмурые, сбитые в кровь мужики.

Тяжелый взгляд осколков льда неспешно скользит по рядам, оценивая добычу с холодным, выверенным расчетом барышника на скотном рынке.

— Хальвдан, Торстейн! — хриплый голос легко прорезает стоны и всхлипы. — Начинайте отбраковку. Стариков, калек и сопляков, не способных поднять кувалду — в расход. Трюмы не резиновые, чтобы кормить бесполезное мясо.

Здоровенный исландец с кровожадным оскалом вытаскивает из толпы сухонького, сгорбленного старца в сутане. Монах мелко трясется, перебирая костяшки четок сизыми от холода пальцами.

— Помилосердствуйте… — дребезжит старик, в ужасе глядя на залитую кровью кольчугу Хальвдана. — Я переписывал священные тексты полвека… Моя мудрость послужит…

Жесткий перехват за шиворот рясы. Старика рывком ставят на колени прямо в стылую грязь. Взгляд равнодушно изучает узкие, покрытые старческой гречкой плечи и узловатые пальцы в несмываемых чернильных пятнах.

— Твоя мудрость не удержит топорище, — слова падают тяжело и безжалостно. — А пергамента в Исландии нет. Зато есть жуткий мороз и цинга. Ты сдохнешь на третий день пути и только переведешь пресную воду. Хальвдан. Режь.

Короткий взмах широкого ножа. Булькающий хрип, густые брызги крови на серых камнях. Старик валится ничком. Толпа заходится в новом, истеричном визге, но пара предупредительных выстрелов из тяжелых арбалетов поверх голов мгновенно затыкает пасти.

Следующим из строя выталкивают широкоплечего мужика в прожженном, задубевшем от времени кожаном фартуке. Кузнец. Лицо залито кровью из глубоко рассеченной брови, но в глазах плещется не страх, а дикая, животная ярость. Мужик с рычанием вырывается из рук Торстейна и плюет густой красной слюной прямо на носок тяжелого сапога.

— Горите в пекле, северные псы! — ревет мастеровой, сжимая пудовые кулаки. — К закату сюда прискачет лорд со своей дружиной! Они пустят вам кишки на храмовых вратах!

Шаг навстречу. Никакого гнева или оскорбленной гордости, лишь холодный, препарирующий интерес. Широкая ладонь молниеносно, как стальные тиски, впивается в шею горластого ополченца, сдавливая гортань и играючи отрывая его от земли. Кузнец сипит, судорожно суча ногами и тщетно пытаясь разжать удушающий захват.

Свободная рука жестко перехватывает запястье пленника. Большой палец с силой проходится по чужой ладони, натыкаясь на твердые, как камень, мозоли от молота и застарелые шрамы от раскаленной окалины. Отличный инструмент. То, что нужно для верфи.

— Лордовы люди будут кормить ворон, — ровный шепот врывается прямо в ухо задыхающемуся здоровяку. — А пекло уже давно переполнено. Поэтому мы строим свое собственное. Там, на ледяных скалах, ты будешь ковать скобы и корабельные цепи, пока не сотрешься в пыль.

Разжатые пальцы швыряют хватающего ртом воздух кузнеца прямо в руки абордажников.

— В кандалы его. И беречь. Такие руки стоят дюжины золотых потиров.

Тяжелый разворот к оставшейся толпе. Мерный, зловещий звон железа перекрывает завывания ветра — команда деловито сковывает отобранных рабов тяжелыми цепями по пять человек в связке.

— Слушать всем! — голос набирает силу, раскатываясь по двору громовым эхом. — Ваши прошлые жизни сгнили в этой грязи. Забудьте свои имена, забудьте свои семьи и свои проклятые молитвы. Теперь вы — собственность Черного Флота.