Сим Симович – Для тебя бессмертный IV (страница 3)

— Т-торстейн слушает, Капитан, — голос срывается, но спина держится ровно.

— Собери три сотни самых злых ублюдков, способных держать топор. Выдайте им копья, вилы, дубины — всё, что может проломить череп.

Тяжелая ладонь опускается на плечо Торстейна, заставляя того вздрогнуть.

— В паре лиг отсюда коптят небо длинные дома местных ярлов. У них есть железо, наковальни и жратва. Идем в гости. Выбор у северян простой: либо отдают сталь и встают к печам ковать флот добром, либо мы заберем всё сами, а их костями укрепим причал. Собирай людей. Время песнопений вышло. Пора собирать дань.

Тяжелый шаг по промерзшей грязи в сторону обрыва. Копошащийся, воняющий кровью и испражнениями муравейник остается за спиной. Свинцовые океанские волны с глухим, утробным рыком разбиваются о черные базальтовые скалы внизу. В морозном воздухе плотной пеленой висит ледяная водяная пыль, мгновенно оседая на коже колкой, колючей изморозью. Ветер бьет наотмашь, принося резкий, бескомпромиссный запах соли, гниющих водорослей и надвигающегося шторма.

У самого края скалы, кутаясь в дырявые лохмотья, переминается с ноги на ногу изможденный разведчик — один из немногих беглецов, сумевших пересечь кипящее море с юга. Сбивчивый, хриплый доклад впитывается жадно и предельно прагматично. Старый мир исправно пожирает сам себя. Европа медленно превращается в стекло и пепел под яростью драконьего пламени. А далеко на юге, в залитой солнцем Италии, фанатичные фракции режут друг другу глотки, захлебываясь в гражданской войне за право правильнее молиться своему бессмертному кумиру. Шелковые знамена втаптываются в грязь, а порох, сталь и золото тысячами пудов тратятся на братоубийство во имя пустоты.

Губы сами собой расползаются в сухой, хищной ухмылке, обнажая зубы. Идеальный расклад. Пока материк бьется в предсмертных судорогах, задыхаясь от дыма и религиозного экстаза, здесь, на всеми забытом ледяном куске гранита, закладывается фундамент настоящей империи. Империи, до которой не дотянутся ни чешуйчатые левиафаны, ни полоумные итальянские кардиналы в окровавленных сутанах.

Медленный разворот к замершей в ожидании толпе. Сотни пар глаз, полных животного страха и лихорадочной решимости, неотрывно следят за каждым движением волчьей шкуры.

— Расчистить берег! — команда бьет хлестко, как лопнувший такелаж, легко перекрывая гул прибоя. — Снести эти убогие халупы к чертовой матери. Весь камень тащить к воде, строим дамбу и стапели!

Торстейн с истошным, заливистым воплем бросается исполнять приказ, щедро раздавая пинки и удары древком копья оцепеневшим послушникам. Стадо наконец-то срывается с места. Молящиеся овцы на глазах превращаются в свору голодных, обозленных строителей. Грязь летит из-под десятков ног, землянки с треском оседают под ударами кувалд. Эра смиренных молитв официально подошла к концу.

Тяжелый плотницкий топор, небрежно вырванный из рук пробегающего мимо сектанта, с силой обрушивается на вкопанный опорный столб ближайшей часовни. Громкий, сухой треск расколотого дерева звонким эхом разносится над побережьем, гармонично сплетаясь с монотонным шумом океана. В холодном воздухе отчетливо и терпко пахнет смолистой стружкой. Отсчет времени Черного Флота запущен.

Глава 2

Сапоги, стянутые с остывающего трупа храмового стражника, тяжело вминают промерзшую грязь. Под подошвами с сухим треском лопается тонкая корка льда. За спиной глухо, вразнобой топает по базальтовой крошке разношерстная свора — три сотни оборванцев, вооруженных заточенными кольями, ржавыми тесаками и просто тяжелыми камнями. Воздух полнится их сиплым дыханием, звериной злобой и застарелым страхом, который теперь выплескивается наружу жаждой чужой крови.

Впереди сквозь низкую пелену сизого тумана проступают очертания первого исландского поселения. Длинный дом местного ярла, выстроенный из почерневших бревен, напоминает выброшенного на берег кита. Вокруг жмутся постройки поменьше, обнесенные кривым, наспех сколоченным частоколом. Ветер доносит запахи навозного дыма, прелой соломы, кислого молока и сытого человеческого жилья. Резкий контраст с продуваемым насквозь жертвенником, где люди жрали мох и собственное безумие.

У ворот уже ждет встреча. Полтора десятка крепких северян в кожаных доспехах, с тяжелыми щитами из липы и дуба, ощетинились короткими копьями. Во главе дружины стоит сам ярл — тучный, но жилистый бородач, чьи плечи укрыты медвежьей шкурой, не чета драной волчьей. На широком поясе висит длинный меч в богатых ножнах. Глаза северянина щурятся от ледяного ветра, губы кривит презрительная усмешка.

Тяжелый шаг замирает в десяти шагах от строя. Три сотни фанатиков останавливаются следом, нестройно лязгая железом.

— Дальше ходу нет, оборванец! — голос ярла рокочет, как валуны, перекатываемые прибоем. Кулак в кожаной рукавице властно ложится на рукоять меча. — Ты привел к моему порогу стадо смердов и больных собак. Мои амбары не для нищих. Убирайтесь к своим камням, покуда мы не скормили ваши кишки воронам, как велит древний закон!

Холодный взгляд осколков льда равнодушно скользит по вооруженной шеренге. Кожаные куртки, железные наконечники копий, добротные топоры за поясами, цепи на шее вождя. Столько полезного металла пропадает зря.

— Закон сгорел, — хриплый, царапающий горло голос легко перекрывает завывания ветра. — Законы кончились там, на юге, где сейчас пепел засыпает мертвые города. Мне не нужны твои амбары, хёвдинг. Мне нужна твоя сталь, твои наковальни и твои люди. Вы отдадите всё железо до последнего ржавого гвоздя и пойдете рубить лес.

Ярл запрокидывает голову и раскатисто хохочет. Дружинники вторят предводителю грубым, лающим смехом, стуча древками копий о деревянные щиты.

— Безумец! — северянин сплевывает бурую от жевательного табака слюну прямо под ноги. — Ты сдохнешь здесь, а бабы будут вышивать паруса из твоей драной шкуры!

Короткий рывок вперед стирает пространство между шеренгами. Никаких прелюдий, никаких боевых кличей. Смех ярла обрывается. Северянин рефлекторно вскидывает окованный железом щит, готовясь принять удар неведомого оружия.

Но оружия нет. Широкие ладони с размаху, намертво впиваются в деревянный край чужого щита. Пальцы сжимаются так, что трещат волокна древесины. Звериный, выламывающий суставы рывок на себя и вниз. Ярл, не ожидавший такой нечеловеческой дури, теряет равновесие и валится вперед, увлекаемый весом собственного защитного снаряжения.

Резкий шаг навстречу падающему телу. Вывернутый из рук противника щит превращается в тяжеленный таран. Стальной умбон — массивная бляха в самом центре — с тошнотворным, влажным хрустом впечатывается прямо в лицо северянина. Хрящи носа разлетаются в крошку, ломаются скулы, зубы крошатся в кровавое крошево. Ярл даже не успевает вскрикнуть. Тяжелое тело безвольно рушится в ледяную грязь.

Строй дружинников цепенеет на долю секунды. Этого хватает, чтобы тяжелый сапог брезгливо отшвырнул залитый кровью щит в сторону.

— За хёвдинга! — истошный вопль ближайшего стражника разрывает тишину.

Широкое листовидное лезвие копья делает стремительный выпад. Увернуться невозможно. Холодная сталь с мерзким чавканьем вспарывает волчью шкуру, пробивает грудную клетку прямо под ключицей и выходит между лопаток, раздробив кость.

Удар вышибает дух. Легкие мгновенно наполняются горячей, пузырящейся кровью. Губы расползаются в жутком, багровом оскале. Боль вспыхивает сверхновой, прожигая нервы до самого затылка, но тело не делает ни шагу назад.

Стражник бледнеет, пытаясь выдернуть копье, но широкие ладони намертво перехватывают окровавленное древко прямо у собственной пробитой груди. Медленный, неотвратимый рывок вперед, насаживая себя еще глубже на лезвие, заставляет северянина с ужасом выпустить оружие.

Левая рука перехватывает копье за спиной, правая тянет спереди. Короткое, резкое усилие — и кусок дерева со стальным наконечником с тошным звуком покидает тело. Кровь хлещет на снег густой черной струей. Копье летит в грязь.

А затем наступает тишина, в которой слышен лишь треск разрываемой и сшиваемой заново плоти. Раздробленные кости встают на место, мышечные волокна сплетаются на глазах у онемевших от первобытного ужаса северян. Рана затягивается, превращаясь в багровый рубец, дымящийся на морозе. Сплюнув на землю сгусток собственной крови, ледяной взгляд обводит замершую дружину.

Оружие с лязгом начинает выпадать из ослабевших рук. Суровые воины падают на колени прямо в стылую жижу, пряча глаза от восставшего из мертвых чудовища.

— Выбор простой, — тяжелый голос бьет по барабанным перепонкам, как кузнечный молот. — Либо вы прямо сейчас бросаете в телеги всё железо, что есть в этом свинарнике, и идете к наковальням сковывать скобы для кораблей. Либо к вечеру ваши кишки будут украшать этот жалкий частокол, а ваши бабы будут таскать камни для моих верфей. Кто хочет поспорить с законом — поднимите копья.

Копья остались лежать в грязи. Ультиматум принят единогласно.

Ступени длинного дома скрипят под тяжестью сапог. Широкая спина разворачивается к замерзшей площади, где теперь сбились в одну серую, дрожащую массу и поверженные северяне, и пришедшие с побережья фанатики. Ледяной ветер безжалостно треплет драную волчью шкуру, но мороз давно перестал иметь значение. В ноздри бьет густой запах пролитой крови мертвого ярла, смешанный с вонью мокрых шерстяных рубах, навоза и животного страха.