Сим Симович – Для тебя бессмертный IV (страница 2)

Грубый мех с глухим шелестом ложится на широкие плечи, принося долгожданное, пусть и вонючее, тепло. Жесткий воротник привычно царапает подбородок.

Послушник, не смея поднять глаз, судорожно шарит за пазухой. Вытягивает рог, окованный потемневшим от времени серебром, и ломоть вяленого мяса, небрежно завернутый в грязную тряпицу. Подношение возносится над головой на вытянутых, мелко дрожащих руках.

Пальцы перехватывают рог. Короткий глоток. Горло мгновенно обжигает кислая, отдающая закисшим уксусом дрянь, которую местные по какому-то нелепому недоразумению называют вином. Желудок недовольно сжимается, но без протеста принимает топливо. Кусок мяса оказывается жестким, как подметочная кожа, требуя агрессивных усилий челюстей. Вкус соли и застарелого костра быстро перебивает трупную вонь капища, осевшую на языке.

— Как зовут? — холодный взгляд сверху вниз буравит вшивую макушку послушника.

Тот вздрагивает, словно от удара хлыстом, и начинает торопливо бормотать прямо в ледяную крошку:

— Брат Торстейн, о Лучезарный… Твой покорный раб и пустой сосуд для…

Глухой стук костяшек по серебряной оковке рога обрывает словесный понос.

— Забудь эти слова, Торстейн. «Лучезарный», «аватар», «божество» — оставьте это высокопарное дерьмо для дешевых шлюх в тавернах. Отныне я для вас — Капитан. А вы все — моя команда. Или корм для рыб. Выбор за вами.

Торстейн сглатывает так громко, что звук отчетливо слышен сквозь завывания ветра. Медленно, преодолевая вбитый намертво страх, поднимает глаза, полные осколков сломанных догматов.

— Но… ритуалы… Утренняя месса во славу Твоей вечной жизни…

Губы кривит злая, хищная ухмылка.

— Моя вечная жизнь не нуждается в ваших завываниях. От ваших песнопений у меня болит голова, а от благовоний тянет блевать.

Тяжелый шаг к самому краю каменного помоста. Факелы в руках застывших стражников плюются искрами, выхватывая из мрака сотни вжавшихся в грязь тел. Голос набирает силу, разлетаясь над побережьем звоном бьющегося стекла, врезаясь в каждое ухо.

— Слушать внимательно! Правила меняются здесь и сейчас. Любой, кто будет пойман за молитвой в рабочее время — лишится кисти правой руки. Любой, кто потратит медь на свечи, а не на гвозди — пойдет кормить крабов. Мы здесь не для того, чтобы замаливать грехи сгорающего мира. Мы здесь, чтобы выпотрошить его остатки.

Последний кусок жесткого мяса проглочен. Пустой рог небрежным броском отправляется прямо в толпу, глухо ударившись о чью-то съежившуюся спину.

— Торстейн, поздравляю с повышением. Теперь ты — мой первый помощник в этом дурдоме. Твоя задача: поднять стадо с колен, выдать каждому топор, пилу или молот. И чтобы к рассвету здесь пахло не ладаном, а смолой и свежей стружкой. Кто откажется работать — повесить вон на тех красивых каменных арках. Вопросы есть?

Новоиспеченный помощник, всё еще стоя на четвереньках, судорожно кивает, пытаясь совместить в трещащей по швам картине мира образ священного идола и манеры портового бандита.

— Н-нет, Капитан. Всё исполним. Но… как же благословение? В дорогу… на новый путь…

Тяжелый вздох заставляет грудную клетку угрожающе расшириться под волчьей шкурой. Присесть на корточки, оказавшись лицом к лицу с трясущимся фанатиком. Взгляд двух осколков льда прошивает насквозь, вымораживая остатки воли.

— Мое благословение в том, Торстейн, что вы все до сих пор дышите. Не разочаруй меня, иначе я заберу его обратно.

Выпрямиться в полный рост, плотнее запахивая полы чужой шкуры. Ветер с океана приносит резкий, бодрящий запах соли и грядущей бури. С теологией на сегодня покончено. Пора спуститься с алтаря, осмотреть наследство и понять, из какого именно дерьма придется строить флот.

Тяжелые босые ступни с хрустом ломают ледяную корку, покрывшую базальтовые ступени. Спуск с алтаря дается легко — заново сшитые мышцы гудят от переизбытка мрачной энергии, требуя действия. Холодный ветер с океана остервенело рвет грубый мех волчьей шкуры, норовя пробраться до самых костей, но мороз лишь выветривает из легких остатки трупной вони и проясняет мысли.

Взгляд методично, словно оценивая скот на невольничьем рынке, ощупывает раскинувшееся вокруг «божественное» наследство. Капище возвышается над убогим, вросшим в промерзшую землю поселением. Десятки землянок, кривые срубы из почерневшего плавника, жалкие навесы из рваных парусов — архитектура тотального отчаяния.

Сюда, на край света, стеклась самая разношерстная дрянь. Беженцы с выжженного материка, дезертиры, беглые каторжники, чье прошлое сгорело в драконьем пламени вместе со Священной Римской Империей. На изможденных лицах многих застыли уродливые, багровые шрамы от ожогов — вечные отметины апокалипсиса. Зрачки фиксируют детали: истощенные, но жилистые тела; зажатые в трясущихся руках ржавые топоры; фанатичный, лихорадочный блеск в глазах. Отличный, пусть и грязный, строительный материал. Пушечное мясо, готовое сдохнуть за одно лишь слово. Вопрос лишь в том, куда это мясо направить.

Оценка ресурсов внутри черепной коробки суха и лишена сантиментов. Людей достаточно, чтобы заложить первые верфи, но голыми руками корабли не строят. Исландия начала четырнадцатого века — это голый камень, лед и перманентный голод. Требуется железо. Взгляд скользит к далеким холмам, где, по обрывкам старых донесений, коптят серое небо длинные дома местных исландских ярлов. У этих ублюдков есть сталь, наковальни и запасы провизии. Придется нанести визит вежливости и пустить под нож пару слишком гордых кланов. Жесткое, но необходимое слияние капиталов.

Древесина — проблема посерьезнее. Мелкий местный кустарник не годится даже на весла, а собирать плавник вдоль берега — удел нищих стервятников. Придется прокладывать кровавый маршрут к берегам Скандинавии. Норвежцы любят сказки про Огненных Великанов и гнев Одина. Что ж, скоро миф обзаведется плотью, высадится на их берега и заберет лучшие корабельные сосны в качестве церковной десятины.

Шаг сквозь расступающуюся толпу. Люди шарахаются в стороны, падая в жидкую грязь, лишь бы не коснуться края волчьей шкуры. Воздух вокруг пропитан застарелым животным страхом и кислой вонью немытых тел. Губы трогает едва заметная ухмылка. Идеальное место. Абсолютная изоляция от итальянских интриг культа и железных легионов Франции. Суровый, не прощающий слабости кусок гранита в океане, где выживают только самые злые.

Остановка у края скалистого обрыва. Внизу, разбиваясь о черные камни, глухо ревет свинцовый океан, разбрасывая брызги соли. Широкая ладонь ложится на рукоять трофейного ножа, небрежно выдернутого из-за пояса убитого стражника. Здесь, среди льда, грязи и фанатиков, будет заложен фундамент. База, до которой не дотянется ни драконье пламя, ни религиозное безумие агонизирующего старого мира.

Размышления под рев океана прерывает назойливое бряцание металла. Тяжелый поворот головы. Взгляд выхватывает из толпы делегацию, брезгливо расталкивающую стоящих на коленях оборванцев. Пятеро старых жрецов-ортодоксов. На их плечах лежат тяжелые бархатные рясы, нелепо расшитые золотой нитью, на шеях болтаются массивные цепи. Откормленные, краснощекие лица искажены праведным гневом — разительный контраст с ввалившимися глазами остальной паствы.

Самый седой и грузный из них, потрясая резным посохом, набирает в грудь побольше морозного воздуха.

— Святотатство! — визгливый старческий тенор срывается на сип. — Ты попираешь древние заветы! Сия долина омыта кровью мучеников и отдана для бесед с вечностью! Гнев небесный падет на того, кто осквернит алтари стуком плотницких топоров!

Короткий шаг навстречу стирает дистанцию. Никаких богословских диспутов. Рукоять трофейного ножа привычно, как влитая, ложится в ладонь. Короткий, выверенный тысячами смертей замах снизу вверх. Ржавое лезвие с противным скрежетом пробивает слои дорогой ткани, вспарывает живот и глубоко погружается под ребра. Быстрый проворот кисти.

Жрец давится собственным криком, выплевывая на подбородок сгусток черной крови. Широкий взмах ножом в сторону — и скользкие, дымящиеся на морозе сизые кишки с влажным, тяжелым шлепком вываливаются прямо на серый снег. Резкий запах вскрытых внутренностей мгновенно перебивает вонь благовоний. Грузное тело в бархате тяжело оседает в грязную жижу. Теологический спор блестяще разрешен.

Четверо оставшихся ортодоксов замирают, судорожно хватая ртом ледяной воздух. Лица мгновенно теряют краску, превращаясь в маски из белой глины.

Ржавое лезвие брезгливо вытирается о бархатный рукав бьющегося в конвульсиях жреца.

— Вечность обойдется без ваших бесед, — хриплый голос звучит ровно, звонко отсекая каждое слово на морозе. — А небеса уже рухнули. С этой секунды святая земля становится верфью.

Жесткий взгляд голубых глаз пригвождает к месту трясущихся стариков.

— Сдерите с этого куска мяса всё золото. И с себя тоже. Ваши кресты, идолы, кубки и кадила к закату отправить в горн на переплавку. Мне нужны гвозди, скобы и заклепки, а не ваши побрякушки. А этот бархат… — острие ножа презрительно поддевает край роскошной рясы, — пустить на ветошь и фартуки для кузнецов.

Из толпы бесшумно, как побитая собака, выныривает Торстейн. Глаза новоиспеченного первого помощника округлены от ужаса, но в них уже разгорается маниакальный огонек преданности новой, предельно понятной догме.