Сим Симович – Для тебя бессмертный IV (страница 4)

Взгляд двух осколков синего льда медленно, как лезвие палача, проходится по лицам. Исландцы, еще утром считавшие себя свободными людьми, жмутся к земле, не смея поднять глаз на окровавленную, но уже затянувшуюся грудную клетку нового хозяина. Сектанты же пялятся с лихорадочным, голодным обожанием.

— Посмотрите на себя, — голос звучит хрипло, но разносится над площадью так отчетливо, словно бьет набатом в каждый череп. — Вы ковыряете промерзшую землю, чтобы вырастить чахлую репу. Вы жрете древесную кору в голодные зимы и молитесь своим идолам, чтобы они не забрали ваших выродков до весны. Вы — скот, покорно ждущий забоя в этом ледяном хлеву.

Короткая пауза. Тишина нарушается лишь свистом ветра да стуком зубов.

— А там, на юге, мир захлебывается собственным жиром и драконьим пламенем. Там короли жрут на золоте, пока огонь плавит их замки в стекло. Там Папы и кардиналы кутаются в шелка, вырезая друг друга за право правильнее произносить мое имя.

Плевок темной слюной прямо на промерзшие доски крыльца.

— Мне не нужны ваши молитвы. Мне не нужны ваши гимны. И мне плевать, каким богам вы резали баранов вчера. Я даю вам новую веру. Веру в черное дерево, кипящую смолу, парусину и сталь.

Тяжелый шаг к самому краю помоста. Нависая над толпой, словно гранитный утес.

— Мы построим флот. Корабли, каких еще не видели эти проклятые воды. И мы пойдем на юг. Туда, где море не замерзает, а трюмы торговых галиотов ломятся от серебра, пряностей и вина. Мы выпотрошим этот агонизирующий мир, как жирную свинью!

В толпе кто-то судорожно сглатывает. Глаза нескольких северян, еще недавно полных отчаяния, вдруг вспыхивают жадным, первобытным огнем. Золото. Теплые моря. Добыча. Понятный каждому викингу язык, не требующий долгих переводов и теологических диспутов.

— Тот, кто возьмет в руки плотницкий топор сегодня, завтра получит свою долю добычи и кусок новой империи на краю света. Равную долю. Каждый, кто переживет спуск кораблей на воду, будет пить из золотых кубков. Но до этого дня… — голос падает до угрожающего, рычащего шепота, заставляя толпу еще сильнее вжаться в грязь. — Вы будете работать так, как никогда в жизни. Вы будете жрать опилки, спать в грязи и ссать кровью. Кто сломается — пойдет на дно залива с камнем на шее. Кто украдет гвоздь — лишится рук.

Широкая ладонь выхватывает из-за пояса ржавый нож. Короткий взмах — и лезвие неглубоко вспарывает собственную ладонь. Горячая, темная кровь тяжело капает на истоптанный снег. Запах железа смешивается с соленым дыханием океана.

— Это моя клятва. Вы не получите царства небесного. Но вы получите весь этот мир, если не сдохнете по пути. Торстейн!

Первый помощник тут же вырастает из толпы, вытягиваясь в струну, забыв про холод и усталость.

— Поднимай это стадо. Забирайте из длинного дома всю жратву, выгоняйте баб и детей. Вывозите кузни, собирайте все топоры, гвозди, скобы и цепи. К утру здесь не должно остаться ни одного куска железа, а на берегу обязаны дымить наковальни. За работу, ублюдки! Время пошло.

Вязкая прибрежная жижа, щедро сдобренная пеплом, снегом и конским навозом, мерзко чавкает под подошвами сапог. Ветер с океана с остервенением швыряет в лицо колючую ледяную пыль. На черном базальтовом пляже, куда согнали исландцев и сектантов, кипит первобытный хаос. Сотни грязных, истощенных людей мечутся среди выгруженных телег и наваленного плавника.

У наспех сложенных из дикого камня очагов, где над чугунными котлами поднимается густой пар, вспыхивает возня. Резкий, бьющий по рецепторам запах вареной трески, старой капусты и прелого дерева мешается с вонью пота. Пятеро здоровенных бородачей — из бывшей дружины убитого ярла — грубо, с глухим рыком отшвыривают от котлов тощего, трясущегося старика и пару закутанных в драное сукно женщин. Женщины падают прямо в обледенелую грязь, расплескивая драгоценную похлебку из деревянных плошек.

— Сгинь, падаль! — рявкает самый плечистый из северян, занося тяжелый кулак над скулящим стариком. — Сперва жрут воины, а после — бабы и калеки! Таков обычай!

Дистанция сокращается в несколько широких, абсолютно бесшумных шагов. Никаких окриков или предупреждений. Тяжелая, закоревшая в чужой крови ладонь железной хваткой опускается прямо на загривок горластого северянина. Пальцы до боли впиваются в плотную кожу куртки и узлы мышц под ней. Короткий, звериный рывок на себя и вниз.

Лицо воина с тошнотворным, влажным хрустом встречается с раскаленным краем чугунного котла. Горячая рыбная похлебка с шипением плещется на камни, смешиваясь с выбитыми зубами, ошметками обожженной кожи и густой юшкой из разбитого носа. Вопль боли тонет в бульканье кипятка. Тело мешком оседает на землю, судорожно зажимая руками ошпаренную, кровоточащую морду.

Остальные четверо инстинктивно хватаются за топоры и ножи, но замирают на месте, словно налетев на невидимую стену. Два осколка ледяных глаз буравят их насквозь, вымораживая остатки спеси. Трофейный клинок уже скользнул в ладонь, поигрывая тусклым бликом ржавой стали на фоне серого неба.

— Воины? — хриплый, лающий смех скрежетом проходится по барабанным перепонкам всей очереди у котлов. — Кого вы собрались рубить своими железяками? Волны? Базальт? Ветер? Мне здесь не нужны воины. Мне нужны плотники.

Острие ножа медленно, хищно обводит сжавшуюся от страха толпу.

— Слушать внимательно, — ледяной тон режет не хуже стали. — И запомнить раз и навсегда. Старые обычаи издохли. Здесь нет ярлов и смердов. Нет мужчин и женщин. Нет сильных и немощных. Есть только полезные. И кусок рыбы получит лишь тот, кто принес пользу верфи.

Жесткий кивок в сторону барахтающихся в грязи женщин и старика.

— Безногий может сучить канаты. Слепой может крутить жернова. Бабы будут варить смолу, тесать колышки и шить паруса наравне с мужиками. Старики будут стругать доски. Сопляки — таскать скобы и гвозди. Тот, кто дышит — обязан работать. Если у тебя есть две руки, ты берешь пилу. Если осталась одна — берешь молот.

Ботинок брезгливо пинает скулящего на земле ошпаренного северянина в бок, заставляя того свернуться клубком.

— Кто решит, что у него есть особые права или между ног болтается лишняя гордость — пойдет на дно залива с привязанным к шее валуном. Жратва выдается за вбитые гвозди и обтесанные бревна, а не за былые заслуги. В очередь, мрази. И чтобы я больше не слышал про ваши обычаи.

Нож с сухим щелчком возвращается за пояс. Очередь у котлов мгновенно перестраивается. Бородатые северяне, пряча глаза, молча отступают назад, пропуская вперед поднимающихся из грязи женщин и трясущегося старика. Тотальная, безжалостная уравниловка перед лицом корабельной повинности вступила в свои права. На стройке Черного Флота все равны — одинаково бесправны, одинаково грязны и одинаково полезны. Пора раздувать кузнечные меха.

Ледяной ветер сдает позиции перед ревущим жаром. На черном базальтовом берегу стремительно разрастается филиал преисподней. Десятки наспех сложенных из дикого камня и глины печей жадно жрут уголь и сухой плавник. Воздух дрожит, плотный, тяжелый, пропитанный едким запахом раскаленного шлака, угольной пыли, жженого волоса и кислого пота. Монотонный, оглушающий перезвон кузнечных молотов глушит даже рев океанского прибоя.

К импровизированной кузне тянется бесконечная вереница телег и деревянных волокуш, которые тянут истощенные, оборванные люди, заменившие собой тягловый скот. Идет масштабная конфискация. Со всего острова, из самых дальних хуторов и разоренных землянок сюда свозится всё, что способно звенеть и плавиться. В общие кучи с грохотом валятся ржавые лемеха плугов, погнутые дверные петли, котлы, вилы и гвозди, выдранные из старых срубов с мясом.

Широкая ладонь выхватывает из проезжающей мимо телеги массивный меч. Клинок усеян щербинами, деревянная рукоять намертво пропитана застарелым потом и кровью поколений воинов. Настоящая реликвия какого-нибудь гордого северного рода. Тяжелый металл привычно ложится в руку, проверяя баланс. Короткий замах — и древняя сталь с тупым лязгом летит в гору металлолома у главного горна.

Старший кузнец, здоровенный рыжий исландец с лицом, обезображенным шрамами от ожогов, замирает с поднятыми клещами. В его красных от жара глазах мелькает суеверный ужас при виде того, как фамильное оружие отправляется в переплавку наравне с дырявыми ночными горшками.

— Это же клинок конунга Харальда… — хрипит мастер, судорожно утирая лоб грязным кожаным фартуком. — Ему три сотни зим. В этой стали живет дух былых побед и кровь великих врагов. Негоже пускать его на гвозди.

— Дух побед не удержит грот-мачту в шторм, — ровный, лишенный любых сантиментов голос режет гул пламени не хуже клинка. — Бросай в тигель. Мне нужны цепи и толстые скобы, а не ваши заплесневелые сказки.

Следом за наследием викингов в раскаленную пасть печи отправляется имущество культа. Торстейн, надрывно хрипя под тяжестью мешка, вываливает прямо на почерневший от копоти камень сокровища мертвой веры. Золотые распятия, тяжелые серебряные кубки, инкрустированные мутным жемчугом кадила и массивные оклады священных писаний со звоном рассыпаются под ногами. То, ради чего на юге прямо сейчас десятками тысяч вырезают целые города, здесь превращается в банальный расходный материал.