Сим Симович – Актер из 69г (страница 56)

Он сел прямо на ступеньку. Прислонился спиной к стене, рядом с дверью Громовых.

Положил яблоко на колено.

— Знаешь, — начал он, глядя на перила. — Ты была права. Во всем права. Я действительно испугался.

Он говорил не громко, но знал, что она слышит. В сталинках двери толстые, но если прижаться ухом — слышно каждое слово.

— Я испугался не того, что меня срежут. Я испугался, что меня возьмут. Что я пройду. И что мне придется соответствовать.

Он крутил яблоко в руках. Красный бок ловил скудный свет лампочки.

— Мне иногда кажется, что я древний дед, Свет. Серьезно. Будто я уже прожил одну жизнь, и она была… паршивой. И я боюсь испортить эту. Боюсь втянуть тебя в свое болото. Боюсь, что ты посмотришь на меня через год и увидишь не талантливого актера, а уставшего циника.

За дверью скрипнула половица. Она стояла там. Слушала.

— Я хотел тебя защитить. От себя самого. Поэтому и гнал. Думал: пусть лучше она меня ненавидит сейчас, чем разочаруется потом.

Он усмехнулся. Горько.

— Но Вершинин мне вчера мозги прочистил. Он сказал, что актер-одиночка — это нонсенс. Что мне нужен партнер. Кто-то, кто будет держать меня за ноги, когда я начну падать в свою достоевщину. Кто-то живой. Кто-то… как ты.

Он замолчал.

— В общем, я без тебя не справлюсь, Громова. Завтра коллоквиум. Захава меня сожрет. Этуш добьет. Если я пойду туда один, я начну врать или умничать. А если я буду знать, что ты рядом… может, я и выплыву.

Он замолчал окончательно. Сказал все. Больше карт в рукаве не было.

Тишина длилась минуту. Две.

Потом щелкнул замок. Один оборот. Второй.

Дверь медленно, со скрипом открылась.

Света стояла на пороге.

Она была в домашнем халате, в тапочках на босу ногу. Без грима. Волосы собраны в небрежный хвост. Под глазами залегли тени — видимо, действительно не спала или плакала. В руках она держала томик Чехова, прижимая его к груди, как щит.

Она смотрела на него сверху вниз. Не зло. Устало и оценивающе.

Юра поднял голову.

— Привет.

Света перевела взгляд с его лица на его колено.

— Яблоко мытое? — спросила она хрипло.

— Мытое. Вера сказала, что с пустыми руками мириться не ходят.

Уголок ее губ дрогнул.

— Вера умная. Умнее брата.

Она отступила на шаг вглубь прихожей.

— Заходи. Чего расселся на грязном полу? Брюки испачкаешь. А у тебя, кажется, это единственные приличные брюки.

Юра вскочил, отряхнул штанину. Шагнул через порог.

Дверь закрылась, отсекая их от всего мира.

В комнате Светы пахло духами, старыми книгами и девичьим уютом.

Это была территория, куда Юра попадал редко и всегда чувствовал себя слоном в посудной лавке. На зеркале трюмо были заткнуты открытки с артистами (он узнал Ланового и Тихонова). На кровати сидел огромный, одноглазый плюшевый медведь — ветеран детства. На столе — творческий беспорядок: тетради, пьесы, чашки с недопитым чаем.

Света села на кровать, поджав ноги. Юра опустился на стул у стола.

Между ними повисла пауза. Но не тягостная, а… выжидательная.

— Я думала, ты сбежишь, — сказала Света, глядя в окно. — Честно. Когда ты ушел во вторник… у тебя спина была такая… чужая. Как у чужого дядьки.

— Я хотел. Собрал документы. Думал, пойду на завод. Буду гайки точить.

— И что остановило?

— Вершинин. И… зеркало. Посмотрел на себя и понял: какой из меня токарь? Я же станок сломаю своей рефлексией.

Света фыркнула. Впервые за три дня.

— Это точно. Ты и молоток-то держать не умеешь, наверное.

— Умею! — обиделся Юра (память оригинального Юры подсказала, что на трудах он делал табуретку). — Но не люблю.

— Дай яблоко.

Юра протянул ей фрукт. Света взяла с тумбочки маленький перочинный ножик (зачем он ей там? карандаши точить?). Ловко разрезала яблоко пополам.

Половину протянула ему.

— Ешь.

Они ели молча. Яблоко было сочным, кисло-сладким, хрустящим. Звук этого хруста был самым мирным звуком на свете. Это было причастие. Они делили хлеб (то есть яблоко) и тем самым заключали перемирие.

Когда от яблок остались только огрызки, Света вытерла руки о салфетку.

Лицо ее стало серьезным. Исчезла домашняя расслабленность. Появилась собранность актрисы перед выходом.

— Ладно. Лирику в сторону. Завтра коллоквиум.

— Да.

— Ты готов?

— Нет. Я пытался читать про съезды, но не лезет.

— К черту съезды. Съезды любой дурак выучит. Захава будет копать глубже. Он будет искать личность.

Она посмотрела ему в глаза. Прямо, требовательно.

— Юр, ты сказал, что тебе нужен партнер. Мне тоже. Я одна не вывожу. Я начинаю играть «театр». Кривляться. Мне нужно, чтобы кто-то… заземлял меня. Чтобы кто-то смотрел на меня так, как ты.

— Как?

— Как будто все это — вопрос жизни и смерти.

Она встала, прошла по комнате.

— Давай прогоним «Чайку»? Сцену Треплева и Нины. Но не как раньше. Раньше мы играли «влюбленных». Это пошло.

— А как?

— Как нас с тобой. Треплев ведь тоже… «самоубийца». Он тоже чувствует себя лишним. А Нина… Нина дура, конечно, но она тянется к свету. И они не слышат друг друга.

Она взяла со стола книгу Чехова.

— Давай прямо здесь. Без сцены. Сидя. Ты сидишь, я стою.

Юра кивнул. Внутри включился рабочий режим. Тот самый «тумблер», который позволял забыть о себе и стать кем-то другим.