Сим Симович – Актер из 69г (страница 55)

Перед ним лежала «История русского театра» и хрестоматия по марксистско-ленинской эстетике. Завтра — коллоквиум. Страшное слово, за которым скрывалась беседа «за жизнь» с приемной комиссией. Там не нужно читать стихи. Там нужно показать, что у тебя в голове. Есть ли там кругозор, гражданская позиция и понимание сверхзадачи советского искусства.

Юра честно пытался читать статью о системе Станиславского.

Строчки прыгали перед глазами. Смысл ускользал, как мокрое мыло.

«Сверхзадача — это то, ради чего художник берется за произведение…»

Он откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул.

Какая у него сверхзадача? Выжить? Не сойти с ума от раздвоения личности? Помириться с девчонкой, которую он сам же и довел до слез своим «кисельным» поведением?

В тишине квартиры не хватало звука. Не хватало той звенящей, неугомонной энергии, которую приносила с собой Света. Без нее подготовка казалась пресной, как суп без соли. Актер-одиночка — это действительно нонсенс. Это шизофрения. Ты кидаешь реплику в пустоту, а пустота не возвращает тебе ничего, кроме эха.

Дверь в комнату скрипнула.

Юра обернулся.

На пороге стояла Вера. Вернулась-таки. В руках у нее был бидончик (за квасом ходила?), а на носу — желтая пыльца от какого-то цветка.

— Ты чего тут? — спросила она, разглядывая брата. — Сидишь как сыч.

— Готовлюсь, Вер. Не мешай.

— А Света придет?

Юра поморщился, словно от зубной боли.

— Нет.

— Почему? Вы что, все еще в ссоре?

— Откуда ты знаешь?

Вера прошла в комнату, поставила бидончик на пол. Подошла к столу, взяла карандаш, повертела в руках.

— Я видела ее во вторник. Когда она от тебя выбежала.

— И что?

— Она плакала, Юр. Стояла на лестнице, между вторым и третьим, и ревела. Я хотела подойти, но побоялась. Она такая… страшная была. Злая и несчастная.

Юра молчал, глядя на корешок книги.

— Дурак ты, Юрка, — вздохнула сестра с неожиданной взрослой интонацией. — Она же к тебе бежала. У нее платье новое было. А ты…

— Я знаю, Вер. Я знаю, что я дурак. Не сыпь соль на рану.

— Так иди и помирись. Чего сидишь?

— А если не пустит?

— Ну и что? Постоишь под дверью. Ты же мужик или кто? Папа говорит, если виноват — иди и кайся. А не прячься в кусты.

Юра посмотрел на сестру. Двенадцать лет. Косички, веснушки, сбитые коленки. А мудрости в ней сейчас было больше, чем в нем, тридцатичетырехлетнем рефлексирующем интеллигенте.

Он резко встал.

— Ты права, мелкая.

— Я не мелкая.

— Ты мудрая. Квас вкусный?

— Свежий. Только очередь большая была.

— Оставь мне кружку. Я скоро.

Он метнулся к шкафу. Сдернул с вешалки ту самую белую рубашку, в которой был на втором туре. Нет, плохая примета. Достал другую — клетчатую, «ковбойку», которую мама купила ему месяц назад. Она была менее официальной, более… живой.

Причесался перед зеркалом. Взъерошил волосы пятерней. Нормально. Глаза не «самоубийцы», а просто виноватого парня.

— Яблоко возьми, — сказала Вера.

— Зачем?

— Ну… как подарок. С пустыми руками мириться не ходят. А цветы ты все равно не купишь, денег нет.

Юра усмехнулся. Он пошел на кухню. В вазе лежали яблоки — крупные, красные, «джонатан». Он выбрал самое красивое, натер его полотенцем до блеска.

— Спасибо, Вер.

— Иди уже, Ромео, — фыркнула сестра и потянулась к учебнику истории КПСС. — Скукотища какая у вас в этом институте…

Подъезд Светы встретил его запахом кошек и жареной картошки. Обычный, будничный запах, который никак не вязался с высокой драмой, которую Юра собирался разыгрывать.

Он поднялся на третий этаж.

Сердце колотилось где-то в горле. Странно. Он ходил на разборки с бандитами в девяностые (в той жизни). Он разводился с женой. Он хоронил родителей. А тут — стоит перед обшарпанной дверью, обитой дерматином, и боится нажать на кнопку звонка.

«Смелее, палимпсест. Ты же теперь цельный».

Он нажал кнопку.

Дзинь.

Тишина. Ни шагов, ни голоса.

Но Юра знал, что она дома. Он чувствовал это тем самым «шестым чувством», которое просыпается, когда человек тебе небезразличен. Или просто заметил, что глазок на двери на секунду потемнел.

— Света, — сказал он громко. — Я знаю, что ты там. Не притворяйся.

Тишина.

Потом из-за двери донесся глухой, усталый голос:

— Уходи, Лоцман. Я занята. Я учу роль.

— Какую роль?

— Роль девушки, которой плевать на идиотов. У меня отлично получается.

Юра прислонился лбом к холодному дерматину. Пахло пылью.

— Свет, открой. Нам надо поговорить.

— Нам не о чем говорить. Ты все сказал во вторник. Ты пустой, ты обманщик, ты кисель. Я запомнила. У меня хорошая память.

— Я врал.

— А сейчас ты не врешь?

— Сейчас — нет.

Молчание. Дверь оставалась закрытой, как граница на замке.

Юра вздохнул. Огляделся.

Лестничная площадка была грязной. На полу валялись окурки «Примы», на стене кто-то нацарапал гвоздем «Спартак — чемпион».