Сим Симович – Актер из 69г (страница 4)

Он посмотрел на свои руки. Юные, сильные, без единой морщины. Сжал и разжал кулак.

— Ладно, — сказал он тихо самому себе. — Ладно. Камера, мотор. Сцена первая, дубль второй. Поехали.

Он свернул газету, сунул её под мышку и встал.

В кармане звякнули монеты. Девятнадцать копеек — цена самого вкусного мороженого в мире. Пломбир в вафельном стаканчике.

Юра улыбнулся — впервые за это утро искренне, без страха. И зашагал к лотку с мороженым, который стоял у входа в метро. Он вдруг понял, что ужасно хочет этого сладкого, холодного вкуса. Вкуса жизни, которую ему подарили заново.

Глава 2

Трамвайная остановка на Ленинградском проспекте представляла собой островок расплавленного полуденным солнцем асфальта, огороженный от проезжей части рядом чугунных столбиков с цепями. Народу было немного: молодая женщина в легком ситцевом платье, придерживающая за руку карапуза в панамке, пожилой мужчина в кепке-«аэродроме», сосредоточенно изучающий расписание, да пара студентов с тубусами, что-то оживленно обсуждающих.

Юра стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к нагретому столбу с буквой «Т». В руке он сжимал вафельный стаканчик с пломбиром. Тот самый, купленный за девятнадцать копеек.

Он ел медленно, смакуя каждый кусочек подтаявшей сливочной массы. Вкус был абсолютным. Без химического послевкусия, без кристалликов льда, выдающих повторную заморозку. Густой, жирный вкус детства, который, как оказалось, хранился в памяти мышц языка где-то между вкусом первой крови из разбитой губы и вкусом первого поцелуя.

Он смотрел на людей.

Это было его профессиональное проклятие и главный навык — наблюдать. В 2024 году, стоя на остановке или спускаясь в метро, он видел макушки. Люди прятались. Утыкались в черные зеркала смартфонов, отгораживались наушниками, строили вокруг себя невидимые стены из информации. Взгляд «сквозь», остекленевшие глаза, большие пальцы, судорожно листающие ленту новостей.

Здесь, в шестьдесят девятом, люди стояли иначе.

Позы были открытыми. Вот женщина поправила лямку сарафана, подняла лицо к солнцу, щурясь от удовольствия. Вот студент рассмеялся, запрокинув голову, и хлопнул приятеля по плечу — живой, тактильный контакт, не смайлик в чате. Вот старик достал из кармана пиджака носовой платок, аккуратно промокнул лоб, потом с достоинством свернул его вчетверо.

Они присутствовали в моменте. Они были «здесь и сейчас» не потому, что прошли курс осознанности у модного коуча, а потому что другого места у них просто не было.

«Они не боятся скуки, — подумал Юра, слизывая каплю мороженого с пальца. — Современный человек умирает, если ему пять минут нечем занять мозг. А эти… они просто живут. Дышат. Ждут».

Вдали показался трамвай. Красно-желтый вагон МТВ-82, похожий на добродушного пузатого жука, выплывал из марева над асфальтом, раскачиваясь на стыках. Он звонил — весело, требовательно: Дзынь-дзынь!

Юра доел вафельный хвостик стаканчика — самый вкусный, пропитанный мороженым насквозь, — вытер руки о носовой платок (мама сунула в карман, и как он только не заметил?) и шагнул к путям.

Двери открылись с характерным шипением пневматики, складываясь гармошкой. Юра пропустил женщину с ребенком, помог старику поднять тяжелую сумку — тот кивнул, коснувшись козырька кепки. Зашел последним.

Внутри пахло нагретым дерматином сидений, пылью и почему-то мазутом. Пол был ребристым, деревянным, отполированным миллионами подошв.

Юра огляделся в поисках кондуктора или валидатора, и тут же мысленно хлопнул себя по лбу. Конечно. Шестьдесят девятый. Эпоха доверия.

У кабины водителя висел металлический ящик-копилка с прозрачным верхом. Рядом, на катушке, болталась лента билетов.

Юра подошел. Достал из кармана пятачок — тяжелую медную монету 1961 года. Бросил в прорезь. Монета звякнула, скатившись по наклонной плоскости к другим таким же пятачкам и трешкам. Никаких датчиков, никаких камер, никаких турникетов.

Он мог бы не бросать. Мог бы бросить копейку. Мог бы оторвать пять билетов вместо одного. Никто не смотрел. Весь этот механизм, вся эта система держалась на одном-единственном, хрупком и невероятном для человека из будущего принципе: на совести.

Юра крутанул ручку сбоку. Лента выползла на один билет. Он оторвал клочок серой, рыхлой бумаги с синими цифрами «047821». Счастливым не был, но это не имело значения. Сам факт того, что он держит в руках этот артефакт честности, казался чудом.

Он прошел в салон и сел на свободное место у окна — жесткое, пружинистое сиденье, обитое коричневым кожзаменителем.

Трамвай тронулся. Вагон качнуло, кто-то охнул, схватившись за поручень. За окном поплыла Москва.

Они ехали к центру. Мимо проплывали сталинские дома — величественные, украшенные лепниной, еще не испорченные кондиционерами и разномастным остеклением балконов. Огромные зеленые кроны деревьев смыкались над дорогой, создавая тенистый тоннель.

Стадион «Динамо» мелькнул за забором — старый, тот самый, с колоннами, еще не превращенный в футуристический кокон.

Напротив Юры сидел мужчина лет сорока, в рабочей куртке поверх рубашки. На коленях он держал авоську, в которой позвякивали две бутылки кефира с зелеными крышечками из фольги и лежала буханка черного хлеба. Мужчина читал книгу. Не газету, не детектив в мягкой обложке, а толстый том в сером переплете. Юра присмотрелся к заголовку на развороте. «Мартин Иден». Джек Лондон.

«Работяга едет со смены и читает Лондона, — отметил Юра. — Не листает ТикТок, не тупит в шарики на телефоне. Читает про человека, который сделал себя сам. Господи, какой же это другой мир».

Он перевел взгляд на кондукторское место — там, на одиночном сиденье, дремала бабушка в белом платочке. Рядом с ней стояла корзина, накрытая тряпицей, из-под которой торчал гусиный нос. Настоящий, живой гусь, который иногда шипел, когда трамвай дергался.

И никто не удивлялся. Никто не фоткал исподтишка, чтобы выложить в сторис с подписью «Жесть, гусь в трамвае LOL».

Трамвай замедлил ход, подъезжая к Белорусскому вокзалу. Площадь была забита людьми — пестрыми, шумными. Приезжие с чемоданами, таксисты в фуражках у своих «Волг» с зелеными огоньками, продавщицы цветов с ведрами гвоздик и гладиолусов.

Здесь ритм менялся. Если на Соколе время текло как мед, то здесь оно начинало бурлить. Но это было живое бурление, не механическое.

Юра прислонился лбом к стеклу. Вибрация трамвая передавалась черепу — мелкая, зудящая дрожь.

«Я еду в машине времени, — подумал он. — И эта машина времени стоит три копейки, если ты студент, и пять — если взрослый. Я — заяц поневоле. Взрослый с билетом за пять копеек, но в шкуре школьника».

Билет в его руке уже стал влажным от пота. Он разгладил его на коленке. Синие цифры расплылись.

— Молодой человек, — раздался голос слева.

Юра вздрогнул, повернул голову. Тот самый мужчина с Джеком Лондоном смотрел на него. Лицо у него было простое, открытое, с глубокими морщинами у глаз — от частой улыбки или от солнца.

— Вы не подскажете, который час? — спросил он.

Юра машинально дернул рукой к карману брюк, где в 2024 году всегда лежал смартфон. Пальцы схватили пустоту. Он замер. Ощущение фантомной ампутации.

— Я… — он замялся. — У меня нет часов.

— Жаль, — мужчина улыбнулся. — А то мои встали. Забыл завести с утра. Счастливые часов не наблюдают, а?

Он подмигнул и снова уткнулся в книгу.

Юра отвернулся к окну, чувствуя, как краснеют уши.

«Забыл завести». Механика. Мир, который нужно заводить вручную, иначе он остановится. Пружины, шестеренки, маятники. Мир, который требует твоего участия, твоего прикосновения. Заведи часы, опусти монету, оторви билет, переверни страницу.

Трамвай нырнул под мост, грохот усилился, отражаясь от каменных сводов. Темнота на секунду поглотила вагон, и в стекле снова отразилось чужое-свое лицо. Мальчишка с испуганными глазами.

— Нет, дядя, — прошептал Юра одними губами. — Я не счастливый. Я просто… потерянный во времени.

Трамвай вырвался на свет, на простор улицы Горького. Впереди, в мареве перспективы, виднелись рубиновые звезды Кремля.

Остановка. «Площадь Маяковского».

Двери распахнулись. Юра встал, пропуская мужчину с авоськой. Тот кивнул на прощание.

— Всего доброго, — сказал Юра.

— Будь здоров, парень, — ответил тот.

Юра спрыгнул на асфальт. Шум центра обрушился на него — гулкий, многоголосый. Пахло разогретым гранитом, выхлопами и свежей выпечкой из ресторана «София».

Он был в сердце Империи. И сейчас ему предстояло найти здесь свое убежище.

Улица Горького плыла в солнечном мареве, широкая и торжественная, как русло полноводной реки, одетой в граниты сталинского ампира. Это была не просто улица — это был фасад Империи, ее парадный китель с орденами лепнины и золотыми погонами витрин.

Юра шел медленно, вливаясь в поток пешеходов. Здесь, в центре, публика была другой. Мелькали модные платья-трапеции, цветастые рубашки «апаш», узкие брюки-дудочки. Пахло дорогими духами «Красная Москва» — тяжелым, гвоздичным ароматом, смешанным с выхлопами «Волг» и запахом разогретого асфальта.

Он прошел мимо витрин «Елисеевского», за которыми громоздились пирамиды из консервных банок и шоколадных наборов, похожие на декорации к сказке о сытой жизни. Но его цель была другой. Не гастрономической.